АЖАЖА
Konstantin Creephttps://mrakopedia.net/wiki/АЖАЖА
Боря Юрасов стоял на кладбище, подтягивая воротник куртки против колючего ветра, будто сама осень не хотела, чтобы он здесь задерживался. Памятник отца — массивный, серый, с выбитыми буквами, уже слегка тронутыми временем, — казался холоднее, чем всё вокруг. Он присел на корточки, провёл ладонью по граниту, ощущая шершавость под пальцами, и поставил у основания «Беломора» — батя почивший в 2012 году, всегда предпочитал крепкие, с махрой. «Ну чё, пап…» — начал Боря, и слова повисли в воздухе, будто их ловил кто-то незримый. А потом понеслось: про работу, которая не клеится, про мать, которая всё чаще вздыхает в трубку, про то, как не хватает этих дурацких советов, которые раньше раздражали, а теперь оказались единственным, что хоть как-то направляло. Короче пришел, как положено, поговорил с надписью на куске гранита, положил сигарету на памятник. Сам тоже окурил. Голос дрогнул после нытья что денег не хватает и он продал батино ружье, стало стыдновато и он резко провёл рукавом по глазам, делая вид, что это от ветра. Перед уходом нащёлкал фото на память — могила, сигарета, своя тень в полированном камне.
Дома, заливая тоску дешёвым вином, взгрустнув Боря листал галерею на телефоне, пока не наткнулся на снимок. Сначала мелькнула мысль, что глючит экран: на граните, чуть выше дат жизни Юрия Юрьевича Юрасова, проступали символы, которых там точно не было. Может тень так упала. Он увеличил изображение, впиваясь в пиксели — и кровь медленно стекла в подошвы. Буквы. Не царапины, не трещины, а чёткие, будто выгравированные заново. Боря тряс телефон, перезагружал, тыкал в другие фото — ничего. Только это. Хоть убей, но видел надпись. Сердце колотилось так, что звенело в висках. Парейдолия? Да он знал каждый скол на этом камне! Но рациональное объяснение рассыпалось, как пепел с той самой сигареты, когда ветер унёс его с могилы. Может жене показать, она то у Бори рациональная.
Боря впился пальцем в экран телефона, тыча в размытые тени на фото, но жена лишь перевела взгляд с монитора ноутбука на его бледное лицо и вздохнула.
— Ты вообще слушаешь себя? — Катя щёлкнула жвачкой, откинувшись на кухонном стуле. — Это же просто блик, ну или царапина на камне. Ты сам говорил, что памятник старый. Что за бред про надписи?
Он хотел закричать, что видел эти буквы чётко, что они были выгравированы, но её взгляд — этот спокойный, усталый взгляд человека, который уже десять лет терпит его «загоны» — заставил проглотить слова. Вместо этого Боря судорожно увеличил фото ещё раз, пододвинул телефон к её лицу.
— Ты слепая?! Вот же, прямо здесь! Смотри, чёрт возьми!
Катя на секунду прищурилась, затем резко отстранилась, будто от чего-то заразного.
— Боря, там ничего нет. Ты либо пьян, либо… — она запнулась, но он понял. Либо ебанутый. Рекс, иди сюда, мальчик – позвала Катя джек-рассел-терьера, числившийся членом их маленькой семьи.
Он вышел на балкон, закурил, давясь дымом. За спиной слышал, как Катя звонит кому-то — наверное, своей сестре, чтобы посмеяться над «новым приколом» мужа. Холодный воздух обжигал лёгкие, но Боря не чувствовал ничего, он стоял и думал про себя, вот я же человек не религиозный и не полностью верующий в мистику. Просто интересно же что за надпись. Надо перекинуть на компьютер фото и рассмотреть там получше.
Боря сидел перед монитором, впившись в размытый снимок, который теперь казался ему единственным ключом к чему-то важному — или страшному. Он не верил в призраков, не молился с детства и смеялся над бабкиными историями о "знаках свыше", но сейчас его пальцы дрожали, когда он увеличивал контрастность изображения. Надпись, которая сначала казалась случайной игрой света, теперь обретала форму — "пöат", будто выцарапанное ногтем на камне. Славянские, но не совсем буквы, словно из какого-то древнего, забытого алфавита. Боря почувствовал, как по спине пробежал холодок. "Это просто парейдолия, — твердил он себе. — Мозг ищет знакомые узоры даже в хаосе". Но почему тогда он не мог отвести взгляд? Почему каждая буква казалась намеренной, словно кто-то специально оставил это послание — для него?
Он начал гуглить, лихорадочно вбивая в поиск "древнеславянские символы", "надписи на могилах", "значение пöат". Результаты выдавали то старославянские руны, то финно-угорские заимствования, но ничего конкретного. Боря скрипнул зубами от досады — он чувствовал, что близок к разгадке, но она ускользала, как дым. В голове крутились обрывки мыслей: "Может, это не отец? Может, это что-то древнее, что было там до кладбища? Или…" Он резко откинулся на стул, осознав, что думает как персонаж дешёвого хоррора. Но рациональность уже трещала по швам.
Боря вглядывался в экран до рези в глазах, но чем дольше он смотрел, тем меньше "пöат" походило на что-то славянское. Буквы будто искривлялись намеренно — вот этот ö, больше напоминающий айн из иврита, этот странный хвост у "т", похожий на арамейский тав. Он нервно провел рукой по лицу, ощущая, как под пальцами проступает холодный пот. "Отец был русским, как и я, — крутилось в голове. — Никаких корней, никакой мистики. Простой инженер, который пил "Жигулевское" и смотрел футбол. Схуяли тут вообще эти письмена?"
Мысль ударила с неожиданной ясностью: "А если это не надпись? А если... подпись?" Боря вдруг вспомнил, как отец, уже больной, говорил что-то странное про "старые долги", про "того, кто придет за своим". Тогда он не придал этому значения — списал на бред умирающего. Теперь же слова обрели зловещий смысл. Может, отец знал? Может, он не просто так умер в тот дождливый октябрьский вечер, глядя в темное окно больницы с таким ужасом, будто за стеклом стоял...
Рука сама потянулась к сигарете — последней пачке отца, которую Боря хранил семь лет "на черный день". Похоже, этот день настал. Боря замер с сигаретой на полпути к губам, его пальцы слегка дрогнули. "Пöat... Пьёт?" Мысль казалась одновременно идиотской и пугающе логичной. Отец действительно ушел из-за цирроза — медленно, мучительно, желтый, как пергамент, с руками, трясущимися даже во сне. Боря тогда клялся, что сам не повторит его путь, но вот он, спустя годы, с тем же "Беломором" в зубах и бутылкой дешевого вина в мусорке. "Неужели это он?.." — мелькнуло в голове. Но нет, слишком просто. Слишком... по-человечески. Та надпись, которую он видел на фото, не была похожа на упрек или послание от отца. Она выглядела древней, чужой, как будто ее процарапал кто-то, для кого человеческие слова — всего лишь грубая имитация настоящего языка.
"Хватит. Это бред. Просто мозг, ищущий смысл в случайных пятнах. Отец умер от водки, а не от проклятий. Никакой мистики. Никаких..." Его мысли прервал звук — рюмка упала со стола и разбилась. Тявкнул с испугом Рекс.
— Опять? — раздражённо вздохнула Катя из зала. — Боря, ну сколько можно? То пепельницу опрокинешь, то стакан, теперь рюмку…
Боря застыл, глядя на осколки рюмки на полу. В мозгу стучало: "Пöат. Пьёт. Отец. Алкоголь. Зависимость." Слишком уж идеально сходилось — как будто кто-то свыше (или снизу?) специально выстраивал эту цепочку.
— Ты меня вообще слушаешь? — Катя появилась в дверях. Взгляд её скользнул с осколков на Борино лицо, и что-то в его глазах заставило её сменить тон. — Что с тобой?
Он вспомнил, как вчера, после кладбища, купил бутылку вина — "чтобы снять стресс". И позавчера. И месяц назад. И... "Чёрт." Рука непроизвольно потянулась к пачке сигарет — той самой марки, что он клал на могилу отца. Ритуал. Привычка. Зависимость.
— Не кури на кухне, я же попросила тебя — Катя нахмурилась, но в голосе уже прокрадывалась тревога. — Боря, выйди в подъезд. И собери потом осколки, а то Рекс поранится.
Но он лишь резко закурил, отворачиваясь, будто осколки на полу и её вопросы жгли его одинаково больно. В голове всплыли обрывки воспоминаний: отец в больнице, с желтыми глазами, бормочущий: "Не повторяй, сынок... не повторяй..." Боря тогда думал, что это просто бред умирающего. А теперь? Тело покрылось мурашками. Он обошел Катю и подошёл к зеркалу в прихожей — и на секунду ему показалось, что вместо своего отражения он видит его: осунувшееся лицо, землистую кожу, тусклые глаза алкоголика. "Это же я через десять лет. Если продолжу."
Когда Боря вышел на лестничную клетку, раздался звонок по смартфону. Боря вздрогнул. На экране стояла надпись Санёк, его старый собутыльник.
— Чё, Борь, грустишь? Давай развеем! – заголосило в ухе.
Боря вдруг понял.
— Знаешь, Сань... Я, пожалуй, пас.
Боря начал пить в восемнадцать — как все, «за компанию». Сначала пару бутылок пива после ПТУ, потом стопка «для храбрости» перед свиданиями, затем — просто потому, что вечер пятницы. Отец молча наливал ему рюмку за рюмкой, будто передавая эстафету: «Мужик должен уметь пить».
К тридцати годам Боря уже знал все сорта дешёвого вина в ближайшем магазине. «Пить в одиночку» стало ритуалом: включить футбол, налить «Ягодкин», затянуться «Беломором» — и вот он, кайф, когда мир наконец перестаёт давить. Утро начиналось с трясущихся рук и мысли: «Сегодня бросаю». К обеду он снова стоял в очереди за бутылкой.
Последний звонок прозвенел на похоронах отца. В морге Боря увидел его лицо — жёлтое, сморщенное, с синими губами. В тот вечер он напился так, что его вырвало на могильный венок. «Я не такой», — убеждал он себя, пока алкоголь разъедал печень. Но фото с кладбища показало правду: «Пöат» — это не предупреждение. Это диагноз.
Боря стоял на кухне с веником и совком в дрожащих пальцах. Боря резко опрокинул осколки в мусорное ведро. Стекло звонко стукнуло о пластик.
— Ладно, пап... Я понял, — прошептал он, глядя, как алкоголь исчезает в сливе.
∗ ∗ ∗
Боря шел по серпантину и перебирал в памяти тот день на кладбище, и теперь, спустя неделю когда он снова туда шел, детали всплывали с пугающей четкостью.
Да, голова действительно раскалывалась, когда он шел от могилы к машине — не обычное похмельное давление, а будто кто-то сжимал виски железными пальцами. Он тогда списал это на эмоции, на душный воздух перед дождем.
Кладбище встретило Борю тяжёлым пропитанным запахом прелой листвы и холодного камня. Он шёл между рядами, сверяясь с картой на телефоне, но ветхие таблички с полустёртыми фамилиями только сбивали с толку. Сердце ныло от странного чувства — будто он не просто ищет могилу отца, а бредёт по лабиринту, где кто-то невидимый наблюдает за его метаниями. В какой-то момент Боря сдался, плюхнулся на покосившуюся лавочку между двумя старыми захоронениями — семейной парой Беловых — и, запрокинув голову, пробормотал в пустоту: «Господа Беловы, я папу потерял... Дайте знак, куда идти, а?» Голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине.
Ровно через десять секунд с высокой сосны над его головой с глухим стуком упала шишка. Она отскочила от гранитного угла, чуть не задев Борю по колену, и покатилась по дорожке — будто указывая направление. «О... Ну, понятно», — хрипло рассмеялся он, чувствуя, как мурашки побежали по спине. Это могла быть случайность, конечно. Боря встал и пошёл туда, куда укатилась шишка — вперёд, мимо рядов покосившихся крестов.
Боря брел между могил, нервно перешагивая через поросшие травой бордюры, когда взгляд его зацепился за странное надгробие. Оно было невзрачное, серое, с углами, стертыми временем, но эпитафия бросалась в глаза сразу:
«Я ЛЕЖУ НЕ ОХАЮ — МНЕ ТЕПЕРЬ ВСЁ ПО-ХУЮ»
Боря замер. Где-то в глубине сознания кольнуло — то ли от нелепого юмора, то ли от внезапного осознания, что кто-то ушел из жизни с таким вот последним словом. Он даже представил себе этого человека — наверняка балагур, циник, может, даже местный алкаш, которому было плевать на условности. "Папе бы понравилось", — мелькнула мысль.
Через двести метров он наткнулся на отцовскую могилу. Памятник стоял чуть в стороне, почти скрытый разросшимся кустом сирени, и Боря начал ломать ветки сирени, придя сюда уже второй раз. Чтобы сфотографировать надгробие отца и получить новое слово.
На следующий день после кладбища Боря притащился на работу с трясущимися руками и фото в телефоне, которое жгло карман как уголь. В перерыве между клиентами он ткнул экраном под нос Игорю — своему коллеге-консультанту, который, помимо продажи полусинтетики, заканчивал филфак заочно.
— Игорь, ты ж языковед, — Боря хрипло кашлянул, перебивая собственное дрожащее дыхание. — Вот тут, на камне... что за хрень?
Игорь, щурясь через очки с толстыми линзами, склонился над экраном. Его лицо сначала выразило учёный интерес, потом сменилось на лёгкое недоумение, а затем — на странную смесь испуга и дикого веселья.
— Борь... Тут чётко написано "ЙОПТ", — он фыркнул, но сразу спохватился, увидев, как у того белеют пальцы, сжимающие пачку "Беломора". — Ну, то есть... если точно, это древнескандинавский корень "йопр", означающий... э-э-э...
Боря выхватил телефон обратно, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу.
— Какой нахуй древнескандинавский?! — он прошипел, показывая на дату смерти отца. — Батя русский был, из деревни, максимум — "адидас" да семечки любил!
Тишина повисла густо, как машинное масло в ведре на складе. Игорь вдруг побледнел.
— Слушай... а ты точно это сам сфоткал? — он медленно провёл пальцем по экрану, увеличивая изображение. — Потому что... вот тут, в углу...
Боря наклонился — и увидел тень. Не свою. Не Игоря. Длинную, с неестественно вытянутой рукой, будто бы держащую что-то над памятником.
— Что... что это?..
— По-моему, — Игорь проглотил комок, — это кто-то наливает...
В этот момент в магазин вошёл клиент, и свет от двери упал на экран. Тень исчезла. Но слово осталось.
ЙОПТ.
Боря заехал к матери после работы и сидел на кухне, уставившись в телефон, пока мать хлопотала у плиты. Он перевернул слово в голове снова и снова: "ЙОПТ... ЙОВТ… ТВОЙ..." А ещё вопросительный знак складывается чуть выше головы Бориного отца. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки ребер. Если учесть знак вопроса, то это уже отдаёт какой-то жутью и ответом от чего-то иного.
— Ма, — голос Бори дрогнул, — а папа точно мой отец?
Кастрюля грохнула о раковину. Мать медленно обернулась, вытирая руки о фартук. Лицо ее было бледным, но не от злости — скорее, от какого-то странного облегчения, будто она ждала этого вопроса годами.
— Боренька... — она тяжело вздохнула. — Ты уже взрослый. Если тебе так важно... Ты же неспроста в семье Юрасовых Борис. Все Юры да Юрии. А ты Борис. Чувствовал Юрочка все-таки...
Она подошла к старому серванту, достала пожелтевшую фотографию. На ней — молодой отец в трениках "Адидас", с сигареткой в зубах, обнимал беременную мать. А сзади, чуть в отдалении, стоял другой мужчина — высокий, в такой же спортивной куртке.
— Это Володя. Они с отцом... — мать замолчала, глядя в окно, — пили вместе. Пока один не завязал. Боря почувствовал, как пол уходит из-под ног.
— Он жив? Этот Володя?
Она покачала головой, не поднимая глаз.
— ДТП. Володя был за рулем. Выпивали с компанией. Юрочка наш тогда уснул на заднем сидении, да всю аварию то и проспал.
Боря посмотрел на фото в телефоне. "ЙОПТ" — "ТВОЙ". Теперь он знал, от кого послание. Вернувшись домой Боря застыл посреди гостиной, ища глазами Катю, пока та разгребала груду его грязных носков в ванне.
— Ну смотри, — он ткнул пальцем в стекло, голос дрожал от нервного возбуждения, — тут же чётко "ЙОПТ", а если задом наперёд...
Катя бросила носки и подошла, пахнущая средством для мытья постельного белья и раздражением.
— Борь, давай без этого, — она вздохнула, — ты уже неделю как психуешь с этими фото. Там тень, блик, царапина...
Но Боря уже лихорадочно писал в воздухе пальцем:
— Й-О-П-Т... Т-В-О-Й! Понимаешь?! Это же...
Катя внезапно схватила его за запястье. В её глазах мелькнуло что-то странное — не смех, а почти испуг.
— Ты реально веришь, что твой покойник-отец, который даже смс отправить не мог, вдруг взял и закодировал тебе послание в каком-то "йопте"?
Тишина повисла густо в трехкомнатной квартире спального района, что даже джек-рассел-терьер Рекс затих, ожидая прогулки.
∗ ∗ ∗
Боря, бродя между могил, вдруг застыл перед семейным участком — с одной стороны аккуратный памятник "Блиновым", с другой потрёпанный крест "Масловым". "Ну конечно, — фыркнул он, вытирая пот со лба, — Блиновы и Масловы. Жили душа в душу, а теперь лежат, как последний блин да под масляный крест.
Боря, уже в третий раз за месяц, стоял перед памятником отца, впервые замечая детали, которые раньше казались незначительными. Поверхность камня была испещрена микротрещинами и выщерблинами — не просто от времени, а будто кто-то намеренно царапал его чем-то острым. Верхний слой покрытия местами облупился, обнажив пористую структуру, впитывающую грязь и влагу.
— Ты права, — пробормотал Боря, проводя пальцем по граниту. — Это не мистика. Это грязный, потный, реальный мир.
Памятник был из габбро-диабаза — не элитного гранита, а бюджетного варианта, который со временем "плывёт". Дождевая вода, перепады температур, а главное — соли с дорожек, которыми зимой посыпали кладбище, разъели покрытие.
— Вот и "лица", и "буквы", — Боря тыкал в тёмные разводы. — Просто химия и эрозия.
Боря осмотрел соседние могилы.
— Вот же, блять...
На одном памятнике синей краской было выведено "ЛОХ", на другом — чёрным маркером — "2007". А на детской могилке... отпечаток ладони в зелёной краске.
— Кто-то просто баловался, — прошептал Боря. — Может, и на папином...
Но когда он протёр место, где видел надпись, оказалось — никакой краски. Только потёртость. Боря сделал снимок. Он увеличил яркость, потом инвертировал цвета — и вдруг... Чёткие, ровные буквы:
А Ж А Ж А
— Что за хуйня?.. — Боря протёр глаза.
— Что думаешь, Ивановна, ажажу милок то словил? А то зачастил то на могилку ходить.