AU!Ф1

Гул победы вокруг Эндрю не стихает, но трансформируется, перетекает из острого, режущего слух крещендо в нечто иное, более глубокое и вязкое. Это низкое, утробное дыхание остывающих машин, металлическое потрескивание гоночных сердец, которые только что бились на пределе десяти тысяч оборотов, а теперь замедляются, остывают, ссутуливаются под своими кожухами. Воздух в боксе всё ещё тяжелый, маслянистый, пропитанный запахом разогретой резины, которая оставила свои черные следы на асфальте, и сладковатой, приторной нотой победного шампанского.

Сквозь прозрачные плексигласовые панели по бокам Эндрю видит, как солнце тяжело, нехотя садится за трибуны, прочерчивая длинные, косые тени. Тени механиков, которые всё ещё снуют между боксами, усталые, с опущенными плечами, но с тем тихим удовлетворением, которое приходит только после чистой, безупречной работы.

Пот стекает по его вискам — медленная, настойчивая дорожка, щекочущая кожу за ухом, спускающаяся по линии челюсти, задерживающаяся в ямочке над ключицей, где каждый удар пульса отдается влажным, липким теплом. Комбинезон команды — тяжелая ткань, пропитанная жаром долгого дня, въевшаяся в плечи, в лопатки, в каждый изгиб позвоночника — липнет к телу, сковывает движения, натирает кожу там, где швы врезаются в мышцы.

В конце концов, папарацци явно уже ушли, камеры не ловят каждый жест, объективы не выискивают скандальные кадры. Им нет дела до гаража, до механиков, так что Эндрю позволяет себе дернуть молнию и стянуть комбинезон к поясу, где ткань с глухим шелестом собирается складками на бедрах, полностью освобождая руки, плечи и грудь. Тонкий хлопок футболки — вымокший насквозь, пропитанный солью и жаром — неприятно липнет к спине, к животу, к ребрам, въедается в кожу влажными пятнами, поэтому, не долго думая, Эндрю снимает и футболку тоже.

Ткань издает глупый, мокрый шлепок, когда он бросает ее в сторону, и, наконец-то, его перегретая кожа встречается с прохладой воздуха — резкий, обжигающий контраст, от которого по позвоночнику пробегает мелкая дрожь.

Эндрю хватает полотенце, чтобы стереть влагу со лба, с переносицы и с припухших век, переходя к затылку и шее — длинным, давящим движением, от которого краснеет кожа. Он протирает волосы, ероша их, взбивая пряди и позволяя им торчать как попало, прежде чем может вернуться к работе.

Ему всё еще нужно перекатить шины — свежие покрышки, которые так и не пригодились в этой гонке, потому что стратегия сработала безупречно и потому что Нил поберег резину. Так что Эндрю отвлекается от мелких задач, откладывает очередной ключ и направляется сразу к стопке шин, на которых лениво откинувшись спиной к стене, сидит Нил — из всех людей.

Он до сих пор в своём гоночном комбинезоне — молния едва ли расстегнута на шее, открывая только бледный треугольник кожи и яремную впадину. Рукава смяты, сбиты в тяжелые складки, хотя не обнажают предплечий, а перчатки убраны куда-то в сторону. Его волосы влажные — Эллисон, очевидно, заставила его умыться сразу после финиша, — лохматые, разбросанные волнистыми прядями, падают на лоб и виски, касаются ресниц, и Эндрю ловит себя на мысли, что на Ниле определённо слишком много слоёв одежды.

Почему Нил до сих пор не в душе — для Эндрю загадка. Чертоги его разума устроены иначе, выстроены по законам, которые Эндрю не может осмыслить, сколько бы ни пытался, так что он легко игнорирует это и сейчас, приближаясь к Нилу.

Чем ближе он подходит, тем сильнее лицо Нила захватывает медленная улыбка. Она не похожа на ту, которую он дарит камерам — широкую, немного хищную в эйфории от гонки. Не похожа и на ту, которую получают его друзья — открытую и зубастую, предназначенную для всех сразу и ни для кого конкретно. Эта улыбка начинается в уголках его глаз, прищуривает их, чуть сводит брови, делает взгляд мягче, глубже, будто бы почти уязвимым — хотя Эндрю не настолько наивен. И только потом, спустя долгое, тягучее мгновение, улыбка достигает его губ тоже — делает их такими нежными, такими доступными, что у Эндрю мгновенно пересыхает во рту, а язык становится ватным и неповоротливым.

Ему действительно хочется верить, что эта улыбка предназначена только для него.

Эндрю останавливается напротив Нила, почти вплотную к его коленям. Он ставит руку на пояс и смотрит на Нила сверху вниз — долгим, немигающим взглядом, прежде чем постучать костяшкой пальца другой руки по верхней шине.

— Нужна помощь? — голос Нила скользит по поверхности, игривый и беззаботный, пока его нога покачивается в воздухе, медленно, лениво. Носок гоночной кроссовки задевает край комбинезона Эндрю — касается влажной ткани, поддевает и отводит её в сторону, случайно или нет, Эндрю не уверен, но двигаться он отказывается при любом раскладе.

— Ты всё ещё здесь, — говорит Эндрю, игнорируя вопрос.

Нил пожимает плечами. Движение плавное, текучее, почти сонное, но улыбка не исчезает — разве что перетекает из открытой и лёгкой во что-то иное, более тихое, более интимное. Он склоняет голову ниже, почти касается подбородком груди и смотрит на Эндрю исподлобья — забавно, что в этом взгляде нет и капли той дерзости, которой он так полюбился публике.

— Ты тоже тут, — бесполезно комментирует Нил, будто это имеет какой-то смысл.

Эндрю неразборчиво мычит и кивает в сторону, туда, где всё громче слышны обрывки музыки, звон бокалов, жидкий, стеклянный смех, чужие голоса, выкрикивающие имя Нила снова и снова.

— Разве ты не должен праздновать свою победу?

— Я должен быть в душе, — поправляет Нил уже тише, теряя беззаботность, обнажая что-то настоящее, незащищенное. — Но я пока не хочу уходить.

Эндрю хмыкает и снова подносит полотенце к шее, чувствуя новую каплю, собирающуюся на затылке.

Он знает, что Нил следит за этим движением. Его взгляд настойчивый и бесстыдный — почти осязаемый; Эндрю всегда чувствует его на своей коже, даже если видит лишь краем глаза.

Эндрю замедляется, отмечая то, как Нил смотрит на линию его челюсти, на влажную кожу под кадыком, ведет ниже, на мышцы плеча, которые перекатываются, играют светом и тенью, плавно переходя в татуировку, на которой он почти не задерживает свое внимание.

Взгляд Нила скользит и дальше, заставляя дрожь внутри Эндрю пробираться мурашками наружу, когда Нил смотрит на грудь, на живот, на дорожку волос, которая убегает вниз, под резинку комбинезона, скрываясь там, куда приличные люди не опускают свои глаза.

Нил отводит взгляд ровно в ту секунду, когда Эндрю опускает руку и полотенце — уши Нила мгновенно загораются упрямым алым цветом, заливая мочки, поднимаясь по хрящам к самой вершинке, а после спускаясь на шею и прячась под воротник. Он нервно дергает рукав гоночного комбинезона, сосредоточенно изучая выцветшую строчку на манжете — пальцы теребят нитку, вытягивают её, накручивают, лишь бы не быть пойманным, хотя должно быть очевидно, что Эндрю заметил.

— Хорошая гонка, — говорит Эндрю, в попытке отвлечь Нила от его смущения. Или, если быть честным, отвлечь себя от того, как этот очаровательный румянец заставляет его собственное сердце биться быстрее.

— Подготовка была хороша, — парирует Нил. Его голос снова обретает легкость и он наконец поднимает глаза, возвращая чуть застенчивую улыбку. — Это… как всегда идеально, Эндрю.

— Я знаю.

Нил тихо усмехается — так, что это почти не заметно, если не всматриваться, если не знать его так, как знает Эндрю. Он смотрит прямо в глаза — и время замирает, повисает в воздухе тяжелой, вязкой субстанцией, застревает на этом коротком, обжигающе теплом мгновении и начинает растягивать его, как карамель, в бесконечную, прозрачную нить.

Вокруг них всё ещё движется мир, Эндрю знает это, слышит краем сознания, но здесь, у стопки шин, у холодной стены, где пахнет резиной, машинным маслом и Нилом — время течет иначе, обволакивая их обоих, создавая кокон, в который не проникают посторонние звуки.

Нил делает глубокий, полный вдох, будто перед прыжком в воду.

— Спасибо, — говорит он на выдохе и поднимается.

Лицо Нила не меняется — всё так же открыто, всё так же беззащитно, но в складке его губ, в том, как уголки рта чуть заметно подрагивают, выдавая нервное напряжение, в том, как он склоняет голову набок и одновременно приподнимает подбородок, обнажая длинную, бледную линию шеи, есть что-то, что заставляет сердце Эндрю пропустить удар, споткнуться о ребра, сбиться с ритма, замереть на долю секунды, прежде чем продолжить свой бег — быстрее, громче, отчаяннее, чем мгновение назад.

Эндрю остается на месте, будто прирос подошвами к полу, будто гравитация здесь действует по своим собственным законам, притягивая его к Нилу, удерживая на этой тесной орбите, а потому расстояние между ними схлопывается до смешного — до нескольких сантиметров, которые можно преодолеть одним движением.

Эндрю чувствует исходящий от Нила остаточный жар, чувствует запах — сложную, головокружительную смесь пота, острого и соленого, металла, который въелся в кожу за долгие часы в кокпите, аромата внутренней отделки шлема — пластика и кевлара, — который до сих пор держится на его висках, на линии роста волос, за ушами, смешиваясь с терпким запахом мыла, которым он умыл лицо.

Грудная клетка Нила вздымается и опадает в рваном, неконтролируемом ритме, и Эндрю ловит себя на том, что дышит в такт — не осознанно, а просто потому, что иначе его легкие отказываются работать, потому что его тело синхронизируется с телом Нила помимо воли, помимо контроля, помимо всего, что он пытается удержать внутри.

Эндрю видит каждую его ресницу — темные, длинные, с едва заметными капельками, которые задержались на кончиках. Видит крошечную царапину на скуле — розовую, оставленную неосторожными пальцами. Видит каплю пота, застывшую у виска — там, где голубая вена пульсирует под тонкой кожей, там, где жизнь течет так близко к поверхности, так доступно, так беззащитно.

Если бы Эндрю позволил себе эту роскошь — быть слабым, слабым мужчиной, — он мог бы коснуться его щеки, провести пальцем по царапине, ощутить неровность шрамов под подушечкой. Он мог бы легко стереть каплю пота, впитав ее в свои отпечатки, проследить линию скулы и спуститься ниже, к подбородку, к приоткрытым губам.

Нил не отстраняется от взгляда. Он стоит неподвижно, позволяя Эндрю смотреть, позволяя изучать, позволяя хотеть. Его зрачки расширены настолько, что радужка кажется тонким, почти нереальным голубым ободком вокруг бездонной черноты — черноты, в которой Эндрю тонет и тонет всё глубже, не зная, когда уже не сможет всплыть.

Одна секунда.

Две.

И Нил делает шаг в сторону.

Его кроссовки скребут по бетону, издают тихий, почти виноватый звук. Он запускает пятерню в свои влажные волосы, отводит их со лба, заправляет за уши — всё ещё красные, всё ещё горящие упрямым румянцем, который выдает его с головой, — и улыбается снова.

— Мне пора, — говорит он, кивая в сторону раздевалок, в сторону реальности, которая ждет его за пределами этого пузыря. — Кевин убьет меня за то что ему пришлось общаться с прессой.

— Кевин переживет, — комментирует Эндрю ровно, будто ничего не произошло, будто эти несколько секунд близости были просто игрой воображения.

Нил хмыкает — коротко, задумчиво, словно пробуя этот звук на вкус, — и смотрит на него ещё одно длинное, тягучее мгновение, в котором умещаются все их невысказанные слова, все украденные взгляды через зеркала заднего вида, все случайные касания в тесноте общих комнат, затянувшиеся на секунду дольше допустимого — бедро, прижавшееся в проходе, пальцы, передающие инструмент и не спешащие его отпускать. Его взгляд скользит по лицу Эндрю — медленно, почти ощутимо, как прикосновение, — задерживаясь на скулах, на линии челюсти, на губах, и в этом взгляде столько всего, что все слова кажутся лишними. Он моргает, будто просыпаясь от глубокого сна, будто возвращаясь из другого измерения, где они были совсем другими людьми, — и снова шагает назад, увеличивая расстояние между ними до безопасного, до приемлемого, до того, с которым можно существовать, не сойдя с ума от желания сократить его снова.

— Увидимся там? — спрашивает Нил с надеждой, будто Эндрю мог бы оставить его.

— Увидимся, — кивает Эндрю, обещая.