AU.

AU: колледж, номиннен.

Вика ненавидела задерживаться в колледже, вернее сказать, в "шараге", ведь иначе это место не называла. Она была бы и рада выйти через окно, посреди пары, если только слышала что-то про "придется задержаться на часик или два". 

Но внутри всегда что-то приятно сжималось, когда Таня осторожно водила пальцами по ее запястью, оставляя за собой жгучие кружевные узоры, которые впитывались прямо под кожу. Когда Таня наклоняла голову так, чтобы ее светло-голубые глаза засияли чем-то невероятно нежным и молящим голосом вторила: "пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Викуш…" 

От этого сладкого "Викуш" внутри все скручивалось в крепкий узел, от которого хотелось согнуться пополам и то ли огрызнуться, чтобы Таня больше никогда не смела использовать эту форму, то ли неслышно попросить, чтобы только она называла так Вику. 

Но, разумеется, Вика не делала ни того, ни другого. Лишь фыркала в притворном раздражении, буркнув что-то похожее на "ладно". И тогда она слышала, как ей казалось, самый счастливый звук на планете, похожий на какой-то сдавленный визг. Танины пальцы тогда прекращали рисовать невинные узоры на руке, крепко сжимались на запястье, впечатывая свои отпечатки в вены Вики. 

Кемпиннен почти мгновенно смущалась, хмурясь при этом сильнее, стараясь скрыть этот идиотский алый румянец на щеках, отвернувшись к окну. Но никогда не одергивала руку, всегда мысленно хотела, чтобы Таня вообще никогда не разжимала свои тонкие пальцы, чтобы держала настолько крепко, чтобы запястье хрустнуло под каждым пальцем. 

Таня была активисткой. Человек, которому больше всех надо, чтобы цветная, пестрая газета висела на первом этаже шаражки, не радуя своим видом никого, кроме преподавателей за сорок и саму Таню. Она всегда старалась взяться за все и сразу, а если руки оказывались и так занятыми стенгазетами и идеями о семинарах, то она зубами вырывала возможность организовать какую-нибудь экскурсию. 

В их группе почти никому не было дела до этих активностей, каждому хотелось побыстрее отсидеть ненавистные лекции и свалить куда-нибудь курить. Большинство Таниных попыток собрать людей на очередную экскурсию или на субботник оказывались тщетными. Но только не в том случае, когда за хрупким, тонким плечом, обтянутым нежным белым шелком рубашки, оказывалась Вика. 

Вика не была разговорчивой и уж тем более сговорчивой, но ее цветные глаза всегда темнили чем-то невероятно убедительным. Кемпиннен достаточно было лишь пальцем ткнуть в случайных несчастных сокурсников, которые были обречены следующие несколько часов рисовать гуашью на ватмане разных зверушек. 

И Тане, что ее саму удивляло, никогда не приходилось просить Вику помочь. Вика всегда невероятно удачным образом самостоятельно вырастала за спиной Новак, притворно-невинно, так, чтобы никто не видел, водила кончиками пальцев по пояснице, где заканчивалась белая рубашка и начинался пояс черных брюк, и достаточно доходчиво объясняла, что Таня предлагает "идеальные активности", в которых каждый сидящий должен принять участие. 

Тогда уголки губ, подведенных нежно-розовым блеском, невольно подергивались в улыбке. Таня покрывалась алыми пятнами смущения и благодарности, с трудом подавляя в себе желание протянуть руку за спину и крепко переплести их пальцы вместе, чтобы суставы тонко захрустели. 

Даже в этот мерзкий, промозглый вторник ноября, Вика не смогла заставить три буквы сплестись в твердое слово, не терпящее дальнейших уговоров. Тане нужно было остаться на пару часов после пар, чтобы собрать какой-то материал для гениальной статьи, которую она обязательно превратит в разноцветную газету, вырисовывая буковки поздней ночью на полу своей комнаты. 

— Тебе это прям пиздец как нужно, да? — голос низкий, с заметной хрипотцой от частого курения. Вика смотрит на Таню с подобием упрека, сведя брови к переносице. 

— Пожалуйста, Викуш. Пожа-а-а-алуйста… — Таня идет на запрещенный прием — кладет подбородок на плечо Вики, которое тут же напрягается. Кемпиннен на мгновение теряется, ощущая теперь только теплое дыхание чуть ниже щеки и то, как быстро колотится сердце в реберной клетке, угрожая разбить косточки. 

— Только недолго, ладно? Я хочу домой попасть хотя бы до вечера. — Вика бурчит что-то себе под нос, наклонив голову так, чтобы прижаться своим виском ко лбу Тани, почувствовать тепло ее кожи. И в следующую секунду она ощущает мягкое, невинное и почти трепетное прикосновение губ к своей щеке. 

Кемпиннен сжимает шариковую ручку в пальцах, лишь бы случайно не вздрогнуть. На коже тут же чувствуется липкий след от розового блеска. Вике хочется протянуть руку и стереть этот отпечаток, дабы осталось только жгучее тепло прямо под кожей, впитавшееся в кровь. Она почти неслышно ворчит привычное "Таня, блять", но наклоняется ещё разок, позволяя себе четче слышать тихий смешок. 

Таня никогда не умела "недолго". Каждая ее задержка растягивалась на долгие часы, пока она устраивает поход на четыре этажа шараги, обходит запертые кабинеты и шарится в библиотеке в поиске нужных материалов. Вика никогда не ходила вместе с ней, боясь сорваться на что-то неприличное и нецензурное, боясь, что холодные пальцы самовольно скользнут на поясницу и под шелковую идеально выглаженную рубашку. 

Кемпиннен торчала в дальнем коридоре, где всегда мигала одна лампочка, отсиживалась на подоконнике, на котором облезла белая краска, обнажая раздолбанный бетон. Здесь всегда была открыта форточка, чтобы кислород мало-помалу проникал в душные стены колледжа. Вика прижимала телефон к уху плечом, раздраженно сдувая с лица пепельные пряди. Оля, которая отсиживалась дома из-за гриппа, уже привыкла к тому, что сестра возвращается в два раза позже, чем заканчиваются пары. 

"Со своей хорошенькой опять торчишь? Ты бы ее хоть домой на чай приводила…" — этими фразами обычно и начинался разговор, особенно, если сестре что-то очень нужно. Вика тогда сразу хмурилась и закатывала глаза, потянувшись в карман толстовки, чтобы нащупать пачку и красную зажигалку. 

Кемпиннен выдыхала клубы серого мерзкого дыма в небольшую щель форточки, зажав сигарету зубами. Без особого энтузиазма слушала болтовню Оли, пока где-то в другом конце коридора не послышался стук невысоких каблуков. Вика быстро шипела что-то в трубку, как зачарованная обещая купить все, что нужно на пути домой и отключалась, напоследок услышав дикий хохот сестры. 

— Ты знаешь, тут даже я не смогу тебя вечно отмазывать, если ты продолжишь так нагло дымить свою дрянь. — Таня прижимает к груди внушительную пачку бумаги, перевязанную для иллюзии надежности бечевкой. 

Вика цокает языком, протянув руку вверх, чтобы стряхнуть пепел с кончика сигареты в окошко. Она нетерпеливо хлопает свободной ладонью по подоконнику рядом с собой, убирая оттуда ноги, освобождая место вообще-то для Тани, а не для ее томика документов, которым можно было бы кого-то убить. 

Новак тихо усмехается, видя недовольство и раздражение в разноцветных глазах, когда пачка с тихим хлопком опускается на пошарпанный подоконник. Вика по привычке язвит, прислонившись плечом к стене, с которой давно осыпалась штукатурка. Вместе со словами из ее рта вырываются струи дыма, от которого у Тани всегда скручивало желудок. 

— И как ты это потащишь домой, извини меня? В зубах эта пачка, а в руках твоя сумка? — Вика ещё раз затягивается, некоторые слова тогда произносятся сквозь зубы. Она любезно протягивает тонкую сигарету с дымящимся кончиком Тане, прекрасно зная, что та даже под дулом пистолета не возьмет. 

Новак притворно закатывает глаза, отмахиваясь от предложения и от язвительных комментариев Вики, делая шаг к ней поближе. Коридоры уже давно опустели, даже несчастный завхоз отсиживается где-то в своей каморке, боясь встретить Таню с ее вагоном вопросов. 

Кемпиннен улыбается как-то по-кошачьи, когда Таня стоит между ее коленей, глядя на струйки вонючего дыма, летящие вверх и в сторону щели форточки. Вика делает глубокую затяжку, небрежно бросив окурок куда-то в сторону. А после, даже неожиданно для себя, хватает Таню одной ладонью за шею, а другой за подбородок, заставляя наклониться. И целует, выдыхая в моменте этот отвратительный дым в мягкие губы, с которых уже стерся липкий блеск.

Таня не успевает среагировать, дернуться, когда оказывается в крепких тисках рук и коленей. Она давится запахом и вкусом дыма, но не старается даже попытаться податься в сторону и откашляться. Кладет теплые ладони на талию Вики, большими пальцами прячась в карман черной толстовки. 

Вика по-прежнему улыбается, когда отстраняется совсем немного, чтобы Таня могла глотнуть воздух и закашляться куда-то в сторону. Она не может отказать себе в том, чтобы провести кончиками пальцев по линии челюсти Новак, задеть ее точечные скулы и скользнуть обратно к подбородку, дабы вновь потянуть на себя для ещё одного поцелуя, короткого, но с привкусом сигарет. 

— Дура ты, Вик… — слова получаются какими-то рваными, заглушенными губами. Таня даже не может разозлиться или сделать вид недовольства, когда краем глаза замечает, что окурок прилетел точно на ее бумаги, а пепел рассыпался по тексту.  

Вика следит за этим взглядом и сама не может сдержать хриплый смешок, крепче притянув Таню к себе за шею, чтобы упереться своей спиной в холодное окно. Кемпиннен улыбается, прислушиваясь к тихому ворчанию где-то у себя под ухом, пока Таня прижимается щекой к ее плечу. 

Вика протягивает руку к большой пачке, указательным пальцем отодвигает окурок ещё в сторону, чтобы он сорвался на подоконник. А после рисует на пепельных остатках подобие сердечка. Она может поклясться, что чувствует, как на щеках Тани появились ямочки, как губы дернулись в умиленной улыбке. 

— Ко мне зайдешь, чай попьем, с Олькой поболтаете. Вы с ней похожи, обе без мозгов. — шепчет Вика, с затаенной в глазах нежностью глядя на темную макушку Тани, прижавшись губами к ее виску. 

— Это приглашение? 

— Это констатация твоих планов на вечер. Ты же должна как-то платить мне за то, что я торчу здесь по несколько часов.