АТАША

“Если тебе хотелось чего-то большего,
чем жизнь, от потомков, то – вот –
помогай цвести моим планам.
Я люблю тебя, и хочу дать тебе
счастье, а имени твоему – огласку,
Макаш.”

Первая часть: Ажеша. Воспоминания о детстве в Казахстане

Советские дворы.

Эти длинные дома-гусеницы – не человейники выше восьми этажей, а именно пятиэтажные гусеницы.

Я от всех слышал, что 1960-е были золотым веком Алма-Аты. Это был один из самых красивых городов Союза. Потому что горы. Город построен в фантастической красоты горах – в яблочных садах и маковой степи.

Город-сад.

Ты растешь в зелени.

А это очень важно – слишком много есть в СССР унылых городов, где только асфальт и грязь.

Алма-Ата была не такой. Особенно когда по городу вовсю журчали арыки – восточный атрибут, сохранившийся со времен Шёлкового Пути. Журчание восточных арыков. По алма-атинским текла самая живая из всех живых вод – ледниковая.

Если ты видел ледниковые реки, их не забудешь. Никакая другая вода не способна на столь бриллиантовое сияние под летним солнцем.

Я родился в Алма-Ате 90-х. Арыки тогда уже умерли. Но горы – вечны. И город всё ещё стоял очень и очень зеленым. Поэтому в огромном каменном пространстве, образованном четырьмя домами-гусеницами, было очень даже симпатично. Там постоянно шелестела листва деревьев, выше домов томно раскачивающихся под летним солнцем.

Вид портила только помойка, поставленная гениальными советскими проектировщиками ровно посередине двора. Но двор был огромен. Прямо перед нашими окнами был сад, потом футбольное поле, и только за ним – там, у турников, над вечными арбузными огрызками жужжали мухи и осы.

Неизвестно, если футбольное поле планировалось сразу футбольным, или проектировщики делали для правительственного двора подземный гараж, а потом уже вот так облагородили. Но у двора был свой подземный гараж, потому что рассчитывали, что люди здесь будут жить очень даже значительные. Такие, что за жигулями в очереди стоять не будут.

За садом, у начала футбольного поля, у разноцветной вентиляции гаража лежал камень на хорошие так килограммов триста.

При ближайшем осмотре оказывалось, что он даже не камень, а слепок бетона. 300-килограммовая огреха безымянных строителей гаража, которую они с добросовестным советским подходом оставили во дворе потомкам.

А каменюка и прижилась.

Стала частью ландшафтного дизайна.

На ней – в синих трениках, белой майке и белой рубашке – я и помню аташу, курящего на закате.

В одиночестве.

Но это он мне аташа, а всем остальным большую часть своей жизни он был очень даже Макаш Урахович. Или короче, но ещё более подобострастно – Макаш-ага.

Говорят, он был добрым. Я верю. Но я этой доброты никогда не видел.

Говорят, он был весельчаком. Опять-таки верю. Но я не видел, чтоб он улыбался.

Говорят, он был большим человеком.

Я думаю, что он был человеком несчастным.

А ещё – чингизидом. По фамильной легенде, в венах Макаша Ураховича – кровь Алаша-хана. Алаша-хан считается потомком старшего сына Чингисхана – Джучи. По этой легенде, в моих венах кровь обоих – Чингисхана и Батыя.

Но с 12-го века много что изменилось в степи, и поэтому, даже если легенда верна, аташа всё равно родился не в ханскую белокрылую юрту, а в нищий дом каспийского рыбака. Ну, если не нищий, то всё одно – не богатый. Родился аташа в Атырау. Это потом Атырау разбогатеет на нефтянке, а когда аташа там родился – в разгар Второй мировой войны жили в тех живописных местах небогато. Иные до сих пор в юртах.

Аташа не любил говорить о прошлом.

Он в принципе не был человеком разговорчивым, что бы там гостям на его тоях ни казалось, Макаш-ага был человеком молчаливым.

Как он рос, каким был Урах, почему он решил отправиться в столицу, как учил русский, насколько верил в коммунизм – это всё теперь вопросы без ответа. Навсегда.

Об Урахе известно лишь то, что он женился во второй раз. На постоянно и во всем себя жалеющей женщине. Женщине, постоянно плачущейся родне, чтоб выпросить у тех денег на содержание. Аташа заботился о своей мачехе. В рамках необходимого. Потому что так надо. Заведено оно так.

Наверное, именно аташа снабдил её, её детей и внуков квартирой.

Подбрасывал им денег. Оказывал протекцию.

Оказывать протекцию – это были одни из главных слов в жизни Макаша Ураховича, важного партийного работника, к которому генералы сначала КГБ, а потом КНБ приходили с подарками – кёп-кёп рахмет вам, Макаш-ага.

Аташа плохо говорил по-русски. Правильно, но с акцентом. Чувствовалось, что язык этот для него чужой и неповоротливый. Однако сыновья, а у Макаша их двое, на казахском не говорили. Он их готовил тоже на партийную линию, а для переговоров с Москвой нужен русский. Для университета нужен русский. Это всё, конечно, негласно, но с 1930-х, когда Москва рьяно истребила казахскую интеллигенцию, официальный язык волг, дач, санаториев и поездок за рубеж непреклонно стал исключительно русским.

Поэтому я не говорю на казахском. Со мной на нем никогда и не говорили. Я слышал только обрывочные «ай, Санжан, қойшы, шай іш»

И слышал только непереводимые, потому что неотрывные от души, – жаным сол, күнім менің, ботақан.

Макаш Урахович был очень одинок.

И вот это можно почувствовать даже в два года, даже просто наблюдая, как человек курит на бетонной каменюке после рабочего дня в июле.

Я думаю, у аташи был вкус.

Не про многих партийных шишек так скажешь, но у аташи он был. Потому что даже до сих пор, выбирая одежду, я могу пошутить – о, это вот Макаш Урахович стайл, и то не комплимент. То синоним чиновничьих поло 80-х. Но раз у меня так четко в голове отпечатался его образ, значит, стиль у моего деда был!

И он всегда был неизменно элегантен.

Высокий, с генеральски прямой спиной, неторопливый. Я верю, ему нравилось хорошо одеваться, и то без усилий у него получалось.

По Макашу Ураховичу сразу было понятно: этот вот дядя – важный. Не жабка, которая пыжится изо всех сил раздуться, а именно что весомый большой человек.

И я верю тем, кто называл его добрым – в нем чувствовалась какая-то душевная широта. Щедрость. Она была в нем,

вот только не проявлялась.

Ни с женой.

Ни с сыновьями.

Жена была для него смесью домашнего животного и мебели, она была неотрывной частью дома. Такой неотрывной, что, уезжая за границу, Макашу и в голову не могло прийти, что Санжан можно было взять с собой. Но он брал её в санатории. Потому что так надо. Принято так.

Зато он всегда к ней возвращался.

Не вернуться к жене не имело для него смысла. Вот у тебя есть дом-полная-чаша, как это ты к этому не вернешься? У тебя там люстры хрустальные, западный лакированный, чудный – в СССР не достанешь – гарнитур, ну и жена – ну как это всё бросать, что ль?

К внукам Макаш не относился никак. Ну, ко мне вот только очень с воодушевлением, потому что – первенец. А дальше – нет, радовался, конечно, как заведено, принято так – порадоваться, отметить. Долг. Стол накрыть, той. Это всё как надо. Но так чтобы душевного отношения – Макашу было никак.

Он абсолютно не тот дед, что станет гулять со внуками, нянчить, тем более менять им памперсы. Это всё женское дело. Со мной единственным Макаш гулял. Редко. Зато с воодушевлением. По своей воле. За меня волновался. Говорят, даже звонил с работы по несколько раз в первый год, узнать, всё ли у меня хорошо, как ел, как спал, без колик ли. Что там надо ещё домой отправить. Потому что дефицит в 90-е со всем. Очереди. Вечером уже никуда не выбежать, а так он сейчас с работы позвонит, и быстренько в течение часика всё подвезут.

До нашего отъезда во Францию, может, Макашу и нравилась моя неуёмность.

Мне можно было всё – валяться на его кровати, заниматься скалолазанием по нему, когда он приходил домой, даже нарушать его медитативное курение на каменюке, требовать с него сладости, игрушки, отпихивать ладошками его большое прокуренное лицо, и даже называть вонючкой, если он вдруг дышал на меня сигаретами и перегаром. На всё это Макаш только смеялся и стремился понюхать мою макушку.

Но когда они, наконец, добрались с ажешей к нам в Париж, мне было уже 12-13, и я больше не был маленьким. За столько лет мы стали немного чужими. Он-то помнил меня мелкого, открытого, громкого, а здесь, учитывая трансгендерность, я тем более был сложным, потерянным, напряженным.

Когда в 15 лет я доучивался в Алма-Ате в школе, там тем более – у меня был, наверное, самый сложный период в моей жизни. А у Макаша нашли рак кости.

Мы жили с ним под одной крышей, но в двух совсем разных измерениях.

Мы не жили вместе. Так что самое верное было б сказать, что с Макашем у меня никогда не было отношений. Если не считать совсем детства. Но и там отношений-то не было. Не то, чтоб он когда-либо что-либо мне рассказывал, как-то взаимодействовал со мной иначе, чем сюсюканья и понюхивания. Справедливости ради, возможно, это было самое искреннее в Макаше, и он никогда и не был ни с кем в своей жизни близок.

За исключением, может быть, то ли брата, то ли кузена, который умер молодым, и за чью смерть, я слышал, аташа себя очень винил. Но не факт. Я не помню, от кого я это слышал и было ли то правдой.

Я не думаю, чтоб аташа за свою жизнь кого-либо любил.

Но любить он был способен. Это читалось по его очень умным, грустным глазам. По его не менее грустной улыбке. Даже смех у него был немного трагическим.

Я думаю, что он был так одинок и несчастен,

так разочарован в жизни,

потому что ему очень хотелось бы, очень надо было кого-нибудь полюбить,

а не вышло.

Вышла жизнь-долг.

Жизнь-так-надо.

Жизнь-так-принято.

Он разбирался в людях...

[ Это был отрывок очерка "Аташа".

Полная версия вышла на "Вертфоллен Talks"]

Что такое "Вертфоллен Talks"?

Ваш месяц развития мозга. Месяц жизни "рядом" с Францем Верфолленом.

Что внутри: более 15 уникальных подкастов, личные ответы и разборы вопросов участников, лайфы, литературные подарки.

Это возможность "заряжаться" его энергией, перенимать его подход к жизни.

Билет внутрь тут 👈🏻