СЕКРЕТНЫЕ КНИЖКИ

— Одна из моих любимых песен группы АИГЕЛ — «Детское море». Вы написали её, когда вашей дочке Лизе было два года — примерно 13 лет назад? Расскажите про «систему» образов в песне: чешуйчатая спина, медузы-мармеладки, золотые штанишки — откуда они?

— Да, 13 лет назад. У меня не было конкретных визуальных референсов в голове— наверное смешались все виденные мультики, читанные сказки и собственные детские мечты. И Лиза тоже с момента, когда начала что-то говорить и делать, всё время генерила психоделический мир, стимулируя мою фантазию. 

— К кому обращена эта песня? Вы поёте её себе-маме, всем родителям сразу или кому-то конкретному?

— У Лизы огромный папа — очень высокий и большой. Она родилась очень маленькая, и он для нее был как сказочный великан. Ещё он постоянно на ходу придумывал сумасшедшие сказки и играл с новорожденной Лизой под одеялом в космических рейнджеров. Когда я сочинила эту песню, мы с ним только что развелись и жили в разных городах. Мне очень хотелось, чтобы они сохранили связь и он оставался для неё вот таким папой из песни «Детское море». У меня самой папа был всегда на работе, и между нами была дистанция. Наверное, это обращение к папам.

— «Дверь, за которой исчезают детишки» — в этой строке каждый найдет свой смысл. О чём это для вас?

— Однажды куда-то из нас исчезают дети, и в тех же самых пупсиковых телах — пусть и увеличенных, но таких же чешуйчатых и беззащитных — поселяются взрослые вместе со всеми своими  нелепостями.

— «Секретные книжки», о которых вы поёте в песне — о каких книжках речь?

— Для меня книжки всегда были чем-то секретным и волшебным. Книжки из серванта были моим убежищем, я в них проваливалась с момента, как научилась читать. Когда родилась Лиза, я смогла увидеть, насколько невероятным стало современное детское книжное искусство: мне такие книжки в детстве и не снились.

— А какие книги Лиза особенно любила?

— Перечислю в кучу, без хронологии, — то, что перечитывалось миллион раз. Все книжки Астрид Линдгрен, особенно «Мы все из Бюллербю», «Пеппи Длинныйчулок» и книги про Калле Блюмквиста. «Том Сойер», все сказки Виталия Бианки, рассказы Зощенко — у нас был какой-то замечательный сборник, отобранный именно для семейного чтения, понятный детям. Она обожала их перечитывать.

Ещё Лиза любила читать «Маленького принца», «Умную собачку Соню», «Малусю и Рогопеда», «Дикого робота» — обе части, «Историю Голубой планеты». Мы даже автору в Инстаграме писали благодарность — он нам в ответ прислал северное сияние из своего окна.

Вера Полозкова подарила книжку «Ответственный ребёнок» — Лиза её наизусть выучила, настолько полюбила. «Волшебника Изумрудного города» она прочла с восторгом. «Вредные советы» и другие книги Остера.

— Кажется, «Волшебника Изумрудного города» читали и любят все. В чём, по-вашему, секрет этой книги?

— Я, кстати, не читала «Волшебника Изумрудного города» в детстве, только мультик смотрела. Мультик обожала, а книгу прочла уже с Лизой. Наверное, секрет в очень чистых метафорах — там как будто нет ничего случайного.

— Отдельный вопрос от моей подруги из Казани: читали ли вы Лизе в детстве книги на татарском?

— Да, очень старалась. «Кәҗә белән Сарык» была нашей любимой книжкой, но татарский она так и не выучила, к сожалению.

— А сейчас вы с ней вместе читаете книги?

— В Турции Лиза организовала книжный клуб «Тарчин» — это по-турецки «корица». Сгрузила кучу книг в гостиную, и мы какое-то время практиковали эдакий читальный зал. Анну Старобинец как раз вслух друг другу читали, всем домом.

Сейчас бывает, но редко — она уже взрослая. Зато она меня песням Монеточки и Нойза учит, чтобы мы хором пели под гитару.

— Музыка в «Детском море» отличается от других ваших работ. В ней есть что-то сказочное. «Медуза» в честь премьеры даже писала: «АИГЕЛ» выпустили новую песню — и она не страшная!» Ваша музыка страшная?

— Не знаю, нам не страшно. Наверное, многое из нашей музыки — не изи лисенинг: какие-то треки могут требовать усилий и сотворчества от слушателя.

А «Детское море» действительно отличается от всего, что было придумано до и после. Это максимально материнская песня. Наверное, такую можно придумать только в раннем детстве ребенка.

Кажется, я тогда впервые услышала одну из песен Grimes — она была тогда супер андеграундной артисткой. Когда я спустя 10 лет случайно увидела, что она стала женой Илона Маска, родила ребенка с сумашедшим именем и стала суперзвездой, я офигела, потому что с тех пор ее ни разу не слышала. Тогда мне кто-то кинул ее ВКонтакте, она пела что-то ребячливое и светлое. Это очень совпало с моей детской реальностью. Наверное, я заразилась этим её настроением — и околосказочными песнями Джоанны Ньюсом и Регины Спектор. 

— Песня вышла спустя 12 лет. Почему именно в 2024?

— Вообще песня лежит в аудиозаписях ВКонтакте с момента сочинения — напетая на диктофон от mp3-плеера Samsung на кухне ночью, пока Лиза спала, и собранная кое-как во «FruityLoops». Для меня это считалось, что песня издана —пока не появились стриминги. Лиза очень любила эту песню всю жизнь, и когда у нее завелась колонка «Алиса» и она начала собирать свои первые плейлисты, ей было неудобно, что «Алису» невозможно  попросить сыграть «Детское море». Лиза очень просила ее издать.

А так как война нас выбила из колеи надолго и нового ничего не писалось, мы добивали старые проекты. Я уговорила Илью её добить и закинуть на платформы. Мы там вообще почти ничего не изменили: я только добавила голоса наших детей, мы взяли качественно звучащие инструменты и нормально её свели.

Правда, колокольчики — именно такие, какие у меня были в версии 2013 — я так и не смогла найти, перерыла кучу библиотек. Поэтому буквально взяла их из старой версии, разложив нейросетью на дорожки. Мне повезло и колокольчики вычленились более-менее не разрушенные. А в тексте не было изменений. Мне кажется, она идеальная. Я ее люблю. 

— Если бы вам предложили озвучить любую детскую книгу или написать музыку к экранизации — что бы это была за книга?

— Не знаю. Я сама не мечтаю о коллаборациях, мне просто нравится придумывать песни. Когда кто-то приходит, мне интересно поучаствовать в чужом мире как челлендж. Но сама я подключаться не стремлюсь — то, во что влюбляюсь, обычно очень самодостаточно и привлекает меня именно тем, что это что-то, чего я не могла бы помыслить.

— Вы родились и выросли в Татарстане — было ли в вашем детстве много татарских народных сказок?

— Я довольно быстро проскочила народные сказки, и самые эмоциональные воспоминания у меня скорее от авторских. Я любила Андерсена, Оскара Уайльда, у меня была книга сказок Петрушевской — это было жуткое и потрясающее чтение, которое сильно запало в память.

Татарский фольклорный мир мне казался интереснее, чем русский, — наверное, потому что был менее растиражированный. Он остался для меня очень уютными воспоминаниями о том, как в деревне бабушка ночью начинала рассказывать: «борын-борын заманда», — а мы, дети, лежали штабелями по диванам и по полу.

Из того, что произвело на меня сильное впечатление и что я читала по-татарски, — это тоже были сказки крутых авторов (или переложенные крутыми авторами): Габдуллы Тукая, Абдуллы Алиша, притчи о Ходже Насреддине. Я долго не знала, что они существуют и на русском.

— Какие еще детские книги вы любили?

— Любила «Незнайку», «Тома Сойера», «Чиполлино». «Сказка о потерянном времени» поражала моё воображение. «Стойкий оловянный солдатик», «Щелкунчик», «Девочка со спичками», «Дюймовочка».

— Многие классические авторские и народные сказки на самом деле страшные и совсем не детские. Читаете ли вы хоррор-истории? И как думаете, стоит ли читать их детям?

— Не любила и не люблю ужасы. Когда в кино вижу что-то страшное, закрываю глаза и жду, когда закончится. В книгах мне очень важно, чтобы было интересно, остроумно, с каким-то неожиданным поворотом или очень круто написано. Ужасы ради ужасов, кровь ради крови — конечно, нет.

Насчёт детей я бы исходила из того, что каждый ребёнок — это отдельный человек. Мы посмотрели с Лизой в её шесть лет первую серию «Гарри Поттера», и она страшно испугалась Волан-де-Морта. Настолько испугалась, что стала спать с иконой, которую ей подарила православная бабушка с папиной стороны. И мусульманских ангелов мы тоже привлекли — с моей стороны. Я с тех пор очень внимательно относилась к хоррор-сказкам. Остальные части «Гарри Поттера» Лиза посмотрела совсем недавно, лет в двенадцать.

Сейчас ей 14, она смотрит совершенно безумный аниме-трэш с расчленёнкой. Меня тоже привлекают это смотреть — я стала специалистом по аниме, которое никогда не любила. «Очень странные дела» смотрим вместе. Мне кажется, и то и другое нравится подросткам всё-таки не из-за крови, а из-за загадочности, суперспособностей и эстетики.

— В подкасте «Некрасовки» «Русский альбом» вы рассказывали, что слишком рано прочитали «Отверженных», «Униженных и оскорблённых» и «Десять негритят» — и жалеете об этом. Почему?

— Я в детстве была ребёнком, который остро чувствовал, что не вписывается в реальность. Рано научившись читать, я сразу убежала в книги. До взрослых книжек я дошла потому, что в доме закончились детские: родители не следили за тем, что я читаю. После «Отверженных» мне снились кошмары, от «Десяти негритят» я долго спала при свете.

Я всегда чувствовала себя взрослой. Даже сейчас, вспоминая себя ребёнком, не могу всерьёз поверить в то, что меня стоило бы защищать от каких-то книг.

Я не знаю, почему некоторые дети читают и рыдают над грустными и страшными книгами добровольно, а некоторые, как, например, моя Лиза, категорически отказываются. Я так любила «Мио, мой Мио!», а Лиза не дала мне прочитать ей эту книгу — остановила и сказала, что это слишком грустно, она не выдерживает.

А однажды, посмотрев фильм, где у мальчика умерла собака, она разрыдалась и со слезами спрашивала, зачем я это ей показала. «Муму» у нас была в школьной программе — Лиза не стала читать.

— Может ли книга травмировать ребёнка?

— У меня с дочкой получился, как у многих родителей, челлендж: достался ребёнок — полная противоположность мне. Я была суперчитающей — Лиза пишет роман. При этом читает мало и недобровольно. У неё очень классный литературный вкус: я удивлялась, как она в пять лет отвергала бульварные детские книги про котиков, но наизусть знала «Мышонка Пика» Бианки. Все её любимые книги — это действительно очень крутые книги, но прочитано их ею немного. Со мной она всегда предпочитала перед сном болтать больше, чем читать книжки.

Она очень себя бережёт от книг, где есть настоящие страдания, — я не могу себе позволить навязывать их ей. В Берлине у неё много знакомых из Украины, она слышит много чудовищных историй от ровесников, они потрясают её, она очень близко к сердцу их принимает. Когда какие-то грустные события случаются у подруг, я вижу, что она всем сердцем хочет помочь, переживает за них.

То есть как будто эмоциональный интеллект у неё достаточно тонкий и, может быть, она действительно лучше знает, что ей по силам читать. Она и обязательных книг из списка школьной литературы не прочитала из-за эмиграции. Даже обязательные, заложенные в школьную программу сложные и грустные темы её миновали.

Что выйдет из такого литературного воспитания, я не знаю. Я постоянно сомневаюсь: не стоит ли мне быть жёстче, не стоит ли добавить в область регулярного чтения некоторое количество насилия.

— Вы как-то выкладывали в Инстаграм её эссе «Пойми себя». Лиза продолжает писать?

— Да, она уже достаточно долго пишет остросюжетный детективный роман про ведьм и волшебников. Исписала кучу страниц, все персонажи для меня стали родные — она их подробно разрабатывает, рисует, в том числе. Вообще, мне кажется, она всё больше художник, чем писатель.

— А что она читает сейчас?

— Меня поражает система образования в Германии. Лиза пришла в их немецкий шестой класс — они там весь год проходили книгу Вольфганга Херрндорфа «Tschick». Потом она поступила в гимназию и так вышло, что перепрыгнула через год, попала сразу в восьмой класс — и сюрприз: они опять весь год проходят книгу «Tschick». Просто так совпало. Сейчас она в девятом классе — и они вообще ничего не проходят, никакую литературу. И это гимназия.

Читает она на русском. В последние минутки детства с огромным удовольствием прочитала «Зверский детектив» Анны Старобинец и «Момо» Михаэля Энде — ей очень понравилось. Недавно «Тима Талера» я её уговорила прочесть: в детстве эта книга потрясла меня, мне очень хотелось поделиться. Лизе было интересно, но нелегко.

Сейчас решила попробовать Стивена Кинга, но первой же книги испугалась.

— «Тим Талер или Проданный смех» — грустная книга, как и «Мио, мой Мио!». Почему они вас так впечатлили?

— Наверное, я находила в них что-то про своё огромное детское одиночество.

— А что, по-вашему, отличает детскую книгу от взрослой? Я слышала мнение некоторых детских писателей и переводчиков, что детская книга должна оставлять надежду — даже если в ней много боли.

— Я не люблю слово «надежда». Для меня надежда — очень энергозатратная и вредная для психики вещь. Детская книжка для меня — та же взрослая, но о том, что понятно и интересно детям. И критерии, наверное, такие же: язык, достоверность, внутренняя нравственность.

У меня подружка училась в медицинском на лечфаке и говорила, что есть лечфак, а есть педиатры: педиатры должны знать всё из лечфака — плюс столько же про детей. Но всерьёз всё равно воспринимают лечфак, а педиатров — не очень.

Мне кажется, с детскими писателями похожая история. Чтобы писать детские книжки, ты должен быть мастером гораздо более тонким и универсальным, правдивым. Но при этом — знать, где промолчать, когда ещё не время о чём-то говорить.

— В одном из недавних интервью вы говорили, что Лиза попросила научить её татарскому. Как у неё дела с этим?

— Ей нравится эта часть её идентичности, особенно на чужбине. Сейчас она не продолжает — немецкий забрал весь эфир. Но она очень живо реагирует на татарский контент: узнаёт его как родной, весело пародирует своих, к сожалению, ушедших прабабушек. Наверное, в каком-то виде это ещё придёт.

— А немецкоговорящие друзья у неё уже появились?

— Появились, но ей до сих пор очень тяжело. Переехать в двенадцать — это не в пять. На неё обрушился вместе с иммиграцией подростковый возраст, появились социальная тревога и неуверенность. Пока я вижу, что немецкий проникает через сильное сопротивление, и её лучшие друзья всё-таки русскоязычные — в Берлине большое классное комьюнити.

— У вас нет страха, что со временем немецкий вытеснит русский?

— Я вижу детей друзей, которые теряют русский, но они либо родились в Германии, либо переехали в очень раннем возрасте. Да, какие-то термины из химии и биологии Лиза уже знает только на немецком. Но я переживаю скорее о том, что эти два с лишним года своей жизни она вместо того, чтобы с восторгом приносить из школы удивительные факты и законы мироздания, каждый день проводит в борьбе за то, чтобы понять хотя бы половину того, что говорят учителя.

Я совсем по-другому планировала её школьную жизнь — хотела, чтобы ей всегда было интересно учиться. У неё тяжёлое время, я горжусь тем, как она справляется, и периодически впадаю в чувство вины от того, что не защитила её от этой травмы.

— Недавно я записывала интервью со специалистом по билингвизму, и мы говорили о том, нужно ли учить детей сленгу и ругательствам. Как вы думаете?

— Я обожаю язык во всех его проявлениях. Когда меня жизнь столкнула с судом и тюрьмой, лексика, которая повалила из этого источника, была и отвратительной, и завораживающей. Это дико сейчас вспоминать, но при всём треше и боли того времени я, используя и присваивая этот язык, испытывала литературный интерес — это были новые рифмы и новые метафоры.

Устная речь у меня очень засорённая, у меня с этим какая-то врождённая проблема. Речь не только о сленге — там же слова-паразиты в неприличных количествах. Я письменный человек и переживала, что дочка будет говорить так же, но она говорит гораздо структурированней и красноречивее, чем я.

У меня есть другие триггеры в современной речи. Наверное, самый страшный сон — когда молодёжь говорит «я имею в виду ТО, ТО ЧТО». Я не знаю, откуда они взяли это двойное «то», но я от него впадаю в отчаянье. На втором месте — «я сказал ТО, ЧТО» вместо «я сказал, что». Когда я слышу у Лизиных ютуберов кривые формулировки, могу прибежать в ужасе из соседней комнаты и исправить, чтобы Лиза не запоминала это неправильно.

Мне не важно, будет ли она говорить на литературном русском, на сленге или на мате — главное, чтобы грамотно использовала слова и формы там, где они уместны. Сленг и ругательства в иностранных языках — это же самое интересное. У Лизы в школе немецкие дети радостно ругаются матом по-русски. Мне кажется, дети в языковой среде в первый же день принесут домой эту базу.

Меня немецкому сленгу дочка учит — мне очень интересно.

— И последний вопрос по мотивам слов Астрид Линдгрен: «Судьбы мира вершатся в детских». Хорошие детские книги могут сделать мир лучше, повлиять на то, каким взрослым станет ребёнок?

— Мне кажется, в таких вещах, как выживание, людьми движут древние механизмы. Люди — сложные существа, и много морально неоднозначных поступков совершается автоматически, из чувства страха и незащищённости. Хорошая книга расширяет выбор, усложняет картину твоего мира за счёт свидетельств существования чужих миров, даёт пищу для размышлений.

Но мне кажется, гораздо важнее человеку знать на собственном опыте, что мир — не враждебное место. Что его любят и у него есть тыл, домик, гарантированные объятия. Тогда у него как будто будет меньше причин для ожесточения и жизни по законам джунглей.

— Спасибо!

Интервью для канала «Улитка и кит»