АДАМ, ПЕРЕЖИВШИЙ ХОЛОКОСТ
«Когда я работал с Адамом, он был успешным бизнесменом в возрасте около шестидесяти лет. Он был женат, имел семью, владел международной электронной компанией. Его любили сотрудники и знакомые как спокойного, доброго человека, но по-настоящему близких друзей у Адама не было.
Недавно у него родился первый внук. По всем внешним признакам жизнь была хороша. Самоубийство двадцатисемилетнего сына сломило жесткого, решительного, но сдержанного человека. Появилось навязчивое самобичевание и ненависть к себе.
«В Пауло всегда было что-то необычное, — сухо заметил Адам, он был чувствительным ребенком, легко пугался. Когда ему было около четырех лет, он, неизвестно почему, просыпался среди ночи, кричал и плакал. В позднем подростковом возрасте часто говорил о самоубийстве. Часто повторял: «Жизнь слишком тяжела».
Адам заботился, чтобы его сын в самые мрачные моменты никогда не оставался один. Он устал от такого многолетнего испытания, но упорно продолжал. Как Адам ни старался спасти сына, Пауло, оказавшийся больше не в силах выносить свою боль, повесился в ванной. Там Адам нашел его хрупкое, безжизненное тело. Потрясенный самоубийством сына, Адам впервые в жизни понял, что не может двигаться вперед.
Адам не был разбит горем, он ничего не чувствовал... состояние, знакомое ему еще до потери сына. На этот раз оцепенение настолько его отключило, что он не мог нормально жить. Жизнь просто остановилась. После нескольких месяцев парализующей инертности Адам записался на прием к психиатру. Его подтолкнул к этому друг семьи, который посоветовал начать принимать какие-нибудь лекарства от депрессии. Психиатр, изучив анамнез, поставил диагноз «тяжелая утрата» и предположил, что прошлое Адама мешает ему оплакивать смерть сына. Хотя Адама озадачила мысль о том, что его прошлая жизнь была «травматичной» и причастной к нынешнему недугу, он согласился поговорить со мной.
Адам с рождения остался без матери. Сильный сердечный приступ во время родов обусловил срочное кесарево сечение для спасения ее единственного ребенка. Она умерла в момент рождения своего недоношенного на два месяца сына. Отец был призван в русскую армию, поэтому Адам был отдан на воспитание дяде, брату отца, и его жене.
Тетя не заботилась о ребенке, была жестокой, вероятно, психически больной женщиной и постоянно его била.
Помимо мучений, перенесенных в раннем возрасте, наполненном пренебрежением и жестокостью, в жизнь Адама вошла дальнейшая череда испытаний и страданий. Когда ему было четыре года, дядя и две старшие сводные сестры были депортированы и уничтожены нацистами. Адама передавали в несколько христианских семей, пытавшихся скрыть его еврейское происхождение. По рассказам этих семей, он кричал посреди ночи — так же, как Пауло, в том же возрасте.
В возрасте девяти лет Адама отдали группе беглецов, скрывавшихся в лесу. Он «наслаждался той жизнью», потому что те люди полюбили его, и впервые в жизни он чувствовал себя желанным.
«Тот год был лучшим в моей жизни», — сказал он мне. Несмотря на то, что он был любим и чувствовал себя защищенным своей «лесной семьей», ночные припадки продолжались и становились все интенсивнее. Плач и крики не утихали, несмотря на все попытки его успокоить. Его не могли разбудить во время приступов, из-за шума лесная семья оказалась в серьезной опасности. Печально, но незадолго до десятого дня рождения Адама отправили обратно в деревню, где он, осиротевший, бесцельно бродил. Как-то ночью Адама отвезли в полицейский участок и допросили.
Как его научили, он назвал нацистам свое христианское имя. Полиция сказала, что его накажут, если он врет. Они заставили его снять штаны на виду у всех. Чтобы скрыть стыд, девятилетний Адам уставился на стену и увидел распятие. Оно ужаснуло его, заставило поверить, что он окажется на кресте, если будет пойман на лжи. Его отправили в концлагерь. «Добраться живым до концлагеря, — сказал он, было большим облегчением, по крайней мере, я был с другими евреями».
Один из заключенных лагеря спросил у Адама его имя. Тут, среди своих соплеменников, Адам назвал имя, с которым вырос, и имена тех, кого он считал своими родителями. Мужчина воскликнул: «Нет, нет, это не твоя настоящая семья». И он назвал имена его биологических родителей, рассказал, как они умерли. Адам вспомнил о том, как с огромным облегчением узнал, что жестокая мачеха, которую он знал, не была его настоящей матерью. В концентрационном лагере Адам стал свидетелем того, как людей жестоко избивали, пытали и расстреливали. Многие совершали самоубийства, вешались.
Во время заключения у Адама не было реального утешения и поддержки, некому было помочь справиться с ужасом и страданием. Для большинства из нас опыт Адама невообразим. Если бы мы честно задумались, какие впечатления вызвали бы у нас подобные кошмарные знания, то встревожились бы до глубины души. Однако, если посмотреть на Адама и его жизнь, то он выглядит, по крайней мере внешне, ничем не отличающимся от вас или меня, только более успешным по современным стандартам.
Будучи сиротой от рождения, пережив чудовищные зверства и страдания, Адам поднялся над этим мучением. В девятнадцать лет он эмигрировал в Южную Америку, надеясь «сбежать от своего прошлого». Там он обосновался, построил свой бизнес, став влиятельным, финансово успешным, международным бизнесменом.
И все же, когда этот неординарный человек обратился ко мне, он был совершенно сломлен. Он вошел в комнату, сгорбленный, шаркая ногами. Его осанка и движения напоминали мне пациентов, которых я видел в закрытых отделениях психиатрических больниц. Глаза безучастно смотрели в пол, и он, казалось, даже не замечал моего присутствия.
Я понятия не имел, с чего начать. С одной стороны, он был настолько закрыт, что казалось, я ничего не могу сказать или сделать, чтобы достучаться до него, но, с другой стороны, я боялся, что если смогу пробудить эмоции, то они перегрузят его настолько, что он рухнет в бездонное кататоническое отчаяние.
Как мне добраться до этого человека, не уничтожив его? Я был растерян и напуган масштабом и деликатностью моей задачи. Адам все повторял и повторял, как литанию, заученную наизусть историю, поведанную психиатру. В его рассказе не было и следа эмоций: «Все это случилось так давно», — добавил он с тяжелым вздохом.
Мне было некомфортно слышать, как подобные ужасы описывают без всяких эмоций. Странным образом» однако, я чувствовал облегчение от того, что у него не было никаких чувств; таким образом, я тоже не должен был переживать. Интеллектуально я дистанцировался от эмоций и от Адама. Я смог сделать это, вернувшись к клиническому анализу, задаваясь вопросом, какой механизм он использовал, чтобы отгородиться от своих ужасных переживаний и как удержался от бродяжничества по улицам, как это делал ребенком-сиротой, как не оказался в закрытой палате какого-нибудь психиатрического учреждения.
Пытаясь завязать контакт, я задавал Адаму вопросы о работе, семье и друзьях — на любую тему, где, как мне казалось, можно найти хоть малейший след позитивных эмоций. Из этого ничего не вышло. Я поймал себя на том, что, как ни странно, прошу его описать последние несколько часов его сегодняшнего дня.
В недоумении он рассказал, как пропустил свой рейс и бросился арендовать машину, чтобы проехать двести миль от Куритибы до Сан-Паулу для встречи со мной. На стоянке у аэропорта он вспомнил, что видел детей, запускающих воздушных змеев, сделанных из вещей с мусорной свалки*.
Я уловил первый проблеск на его обычно бесстрастном лице. Его лицо тут же снова стало безжизненным, а тело покорно наклонилось вперед. Не желая, чтобы он провалился в апатию, я попросил его встать и слегка согнуть колени. Для того чтобы стоять на ногах, требуется активация и координация проприоцептивной и кинестетической систем.
Это привело к тому, что сознание Адама осталось включенным, задействовав возбуждающую ветвь его нервной системы. Такое вмешательство не позволяет пациенту провалиться, активировав реакцию выключения и тем самым поддерживая унизительное чувство стыда и поражения. Пока он стоял с согнутыми коленями, я попросил Адама «заглянуть внутрь» и отыскать в своем теле место, где он мог бы «найти картинку детей, играющих с воздушным змеем»**.
Сначала он сообщил, что чувствует себя более тревожно (из-за симпатического гипервозбуждения), но после подбадривания Адаму удалось обнаружить небольшой очаг тепла в животе. Я попросил его «просто некоторое время поизучать это ощущение».
Он вдруг открыл глаза, удивившись собственными словам: «Это может быть опасно». «Да, — согласился я, — может быть; поэтому так важно учиться чувствовать хотя бы понемногу. Долгое время ваше тело было заморожено, нужно некоторое время, чтобы оттаять», добавил я.
Было важно обосновать законность его страха и предложить образ (оттаивание от заморозки), который помог бы смягчить этот страх, приглашая исследовать собственные внутренние ощущения.
Адам сел и оглядел комнату. Я попросил его описать увиденное***. Это дало бы возможность связать тепло в его животе с тем, как он воспринимает внешний мир здесь и сейчас. Он выглядел озадаченным. «О, я раньше не замечал этих цветов... и стола, где они стоят». На его лице промелькнула еще одна искорка пробуждения, своим озадаченным выражением оно напоминало лицо выходящего из комы человека. Он огляделся вокруг, заметил восточный ковер и картину. «Они цветные, яркие», — сказал он невинно.
«Посмотрите на эти цвета, я хочу, чтобы вы определили то место внутри вашего тела, которое сможет почувствовать хоть самую их малость»****.
Он озадачено оглянулся на меня, возможно, ожидая дальнейших указаний. Потом он закрыл глаза и погрузился в себя. «У меня в живете потеплело, и ощущение расширяется».
Через несколько минут я попросил его снова встать: «Адам, я хочу попросить вас сделать нечто, что может показаться
странным... Я хочу попросить вас представить детей с их воздушными змеями... Ощутить свои ноги на земле и то, как они держат вас. Теперь почувствуйте свои руки, вы держите веревку воздушного змея. и представьте, что вы там, в поле, с детьми».
Адам ответил почти радостно: «Я чувствую что-то в моих руках и животе... Еще теплее и больше. Я вижу цвета; они яркие и теплые... Я вижу воздушных змеев, пляшущих в облаках». После нескольких спокойных минут Адам сел и оглядел комнату. «Нужно время, Адам. Просто почувствуйте ритм этого. изнутри и снаружи»*****.
Он переводил взгляд от стола с цветами к картинам и обратно. Сосредоточившись на столе, начал описывать цвет и текстуру дерева, как теплую... пауза... «как теплое чувство внутри». Он снова закрыл глаза, на этот раз без моих подсказок, немного передохнул, а затем медленно открыл их и повернулся, без стеснения посмотрев мне в глаза. Это был первый раз, когда система социальной вовлеченности Адама пробудилась и вышла наружу.
Тело Адама несколько неуверенно оживилось, его поникшее лицо приобрело цвет, почти живой оттенок, а сутулая спина распрямилась. Адам стал похож на плотно свернутый молодой банановый лист, который поворачивается и тянется вслед за солнцем, доверясь его теплу. Он был поражен видом комнаты — будто видел ее впервые. Он посмотрел на свои руки, затем осторожно сжал пальцы одной руки в другой. Потом положил руки на плечи, обнял себя за плечи, скрестив руки на груди. Как будто держал и лелеял самого себя. Он удивил нас обоих, произнеся: «Я живой».
Поняв, что начинает чувствовать, Адам в этот момент напоминал ребенка, который горд тем, что сделал чудесного
воздушного змея. Это стало началом постепенного, ритмического обучения Адама. Теперь он сможет начать воспринимать себя самого, не слишком широко приоткрывая темную дверь насилия и ужаса в своей душе. Он смог раскрыться ровно настолько, чтобы чувствовать, не будучи уничтоженным, не будучи поглощенным черной дырой своего ужасного прошлого и потерянным во мраке огромного горя и вины за Пауло.
Каким-то образом в своей телесной осознанности он нашел золотую середину. Он обнаружил нечто среднее между полной подавленностью и погружением, с одной стороны, и заточением в мертвящей депрессии, с другой.
Адам позже писал мне, что его опыт нежной, но прочной позиции «между» вновь подарил ему надежду. С этой позиции он смог пожалеть себя, осиротевшего ребенка Холокоста. «Это положило начало, — сказал он, — моей возможности оплакивать любимого сына и радоваться моей семье».
Я размышлял о нашем сеансе и о том, что помогло вывести Адама из иммобилизующей депрессии в поток жизни. Он смог отождествить себя с жизнелюбием ребенка из трущоб — жизнелюбием, которое ломало рамки судьбы обездоленного ребенка. Адам смог почувствовать в собственном теле невинность, волнение и радость ребенка, запускающего воздушного змея, собранного из обрывков мусора. Адам так же извлекал обрывки из мусорной кучи своего разрушительного и бесчеловечного прошлого. На этот раз, не рухнув под его тяжестью, он нашел творческое решение.
Встав (кинестетическое противодействие его привычному коллапсу) и физически обосновав свою боль, он мобилизовал жизненную силу и присоединился к трансцендентному полету воздушного змея. Он чувствовал, как парящий образ тянет его вверх, к возможности подлинной свободы и непринужденной игры.
Образно говоря, он вновь познакомился с аллегорией своего тезки. Адам был сродни библейскому Адаму — до того, как горький плод ужасного знания опалил его язык горечью человеческой жестокой и дьявольской бесчеловечности.
Этот некогда сломленный человек теперь прикоснулся к земному воплощению и устойчивому самосочувствию настолько, что начал скорбеть и, таким образом, начал возвращаться к жизни. Я не хотел подвергать его шоку (и тогда точно утопить окончательно) от вида сына, висящего в ванной. На том этапе моим основным заданием было вывести его нервную систему из состояния отключения, спровоцированного шоковым воздействием, и начать создание базы устойчивости и саморегуляции.
Я хотел бы предложить вам, читатель, поразмыслить над следующими соображениями. Были ли безутешные крики Пауло, начавшиеся в четыре года, и его решение повеситься просто совпадением? (Помните, Адам тоже кричал и плакал ночами, как и его сын.)
Или же эти события стали некой глубокой межпоколенческой реконструкцией неосязаемых переживаний и необработанных эмоций его отца? Подобные возможности являются загадками психической травмы и человеческого духа.
Некоторые исследователи Холокоста, такие как Яэль Даниэли и Роберт Лифтон, представили рассказы жертв, переживших ту ужасную резню. Работая с Адамом и несколькими другими, пережившими подобное, я лично столкнулся не только с ужасными фактами жестокости, на которую способны человеческие существа, но и с замечательным процессом, посредством которого организм каким-то образом способен избавиться от ее последствий и продолжить жить дальше. Хрупкая опора сохраняется, пока что-то не усилит их бремя. Тем не менее, тлеющее пламя глубинного «Я» может чудесным образом вспыхнуть, если предоставить возможность и тщательно выверенную поддержку.
После нашего сеанса Адам вернулся в польский город, где он родился, в поисках сведений о своей настоящей матери, умершей при его рождении. Нацисты не уничтожили надгробие, и Адам заменил его новым памятным камнем, потому что «было так трогательно узнать, что она была».
* Толпа детей из гетто, радостно запускающая таких импровизированных воздушных змеев, показана в фильме «Черный Орфей» (основанном на классическом древнегреческом мифе), действие которого происходит в Рио-де-Жанейро. (Примеч. авт.)
** В этот момент я не хотел просить Адама пытаться что-то почувствовать (это привело бы только к разочарованию и неудаче), а заинтриговал его началом исследования («поиском картины внутри»). (Примеч. авт.)
*** Это делается, чтобы усилить восприятие и ощутить себя человеком на земле.
(Примеч. авт.)
**** Важно взять маленький кусочек нового внутреннего опыта, подобного этому, и соединить его с внешним восприятием. Это и есть те «фигура и фон», которые порождают «переживание настоящего». (Примеч. авт.)
***** Инверсия фигуры и фона зачастую сопровождает переход к гибкости и потоку. (Примеч. авт.)
Питер Левин | Голос, которому не нужны слова
#питерлевин #травмотерапия #терапиятравмы
