I. А94+1

Запись 248/1.

«Оружия не применялось, мятежей не было», — гласила надпись в записной книжке Рины, которую я подглядел случайно. Он находится здесь дольше, чем я, но даже представить не удается, чтобы, при всей строгости надзора, в Учреждении случались какие-то митинги.

Неделю назад из нашей комнаты выселили Клыка. Парень изрядно потрепал нервы всем, кто с ним пересекался. Неприятно даже вспоминать последние несколько ночей, когда он еще жил на соседней кровати. Кричал, вопил, жаловался: «Я не хочу уходить!» Клялся, что не нарушал правил, что с нами ему куда безопаснее, чем с людьми из группы «B». Пытался доказать, что будет вести себя более сдержанно.

Мы с Риной молча качали головами: какой смысл, если решения принимают не заключенные?

Тем не менее, все проходит достаточно спокойно. В библиотеке мне удалось найти пару книг, которые я читал, еще будучи подростком. С высоты возраста многое воспринимается по-другому, и я бы не сказал, что скучаю по тому стремлению вершить справедливость в «жестоком и неправильном» мире, которое не покидало меня на протяжении многих лет. Это место отбило подобные желания напрочь.

Запись 248/2.

В столовой подслушал разговор пары заключенных, клички которых так и не смог запомнить. Они с фанатизмом говорили о новеньком, которого скоро должны направить в Учреждение. Это забавное «уи, уи, уи», произнесенное на ломаном английском человеком, который не выговаривает «Л», настолько засело в моей памяти, что я бы без раздумий сделал это кличкой новоприбывшего.

Вечером Рина вспомнил еще одну историю о своих полетах. Он делает это редко и рассказывает осторожно, будто все еще боится подставить себя под удар. Каждое его воспоминание представляется ярким, но создает впечатление, будто скорбь об утерянной мечте не утихает.

Я ни разу не видел его энергичным — таким, каким он был прежде, до нашего знакомства. Таблетки отнимают все силы. Иногда он становится более оживленным, словно забыв об их действии. В такие моменты кажется, что медработники хотят подавить его волю к жизни.

Запись 248/3.

Играем в «слова». Завтра нас и группу А86 должны отправить на задание. Лунный свет ярко пробился в нашу комнату через маленькое окошко с решетками. В моем доме он озарял всю спальню.

Запись 249/1.

Утром новенького подселили к нам. У него идеально выглаженная рубашка, но странная прическа: будто стригся в темноте, без зеркала, с тупыми ножницами. Уилл лишь кивнул нам, разложил свои вещи и спокойно уселся читать книгу, видимо, наспех выбранную в библиотеке. На обложке я разглядел огромную золотую надпись «Как стать успешным». Странный парень.

Запись 249/2.

Только вернулся с задания. Сегодня нас снова послали охранять музей. Забавно, когда к охранникам приставляют еще по 3 охранника: чтобы обезопасить от них же. На такие задания, по моим наблюдениям, отправляют самых спокойных, так что обошлось без приключений.

Когда зашли в комнату, Уилл все так же читал. Создается ощущение, будто он совсем не беспокоится о своем положении, и за несколько часов нашего отсутствия узнал все, что могло интересовать: слишком уж самодоволен и безмятежен его вид.

Вместо будильника — стук в железную дверь. По привычке вскакиваю с кровати и иду будить Рину. Он, прищурив ярко-голубые глаза, неосознанно дернул крылом. Вовремя успеваю отскочить.

Новенький, устало вздыхая, застегивает пуговицы очередной рубашки. Сегодня черная. Поправив воротник, он идет в уборную.

— На званый ужин собирается? — зевнув, шепчет мой сосед, — Мне даже необычно, что он не пристает с расспросами.

— Это пока что. Я тоже когда-то думал, что буду держаться особняком.

Первые несколько дней было страшно. Раньше мне казалось, что тюрьма — ужасно жестокое место, полное насилия и саботажа. Я строил планы и скупал книги о жаргоне заключенных, чтобы обезопаситься. Однако мои ожидания не оправдались. Возможно, просто повезло с соседом. И думать не хочется, что там происходит на седьмом этаже.

— Куда вас вчера уводили? — Уилл вышел из ванной, сел на кровать и скрестил руки на груди. В его холодном взгляде столько надменности, что это вызывает вопросы. Надо будет разузнать о его преступлениях.

— На задание, — только успеваю произнести, как дверь открывается, и на пороге возникает несколько охранников.

— Выходим, — говорит один из них, и мы моментально встаем с кроватей, сложив руки за спиной. На запястье застегивают наручники.

Кидаю взгляд на новенького. Нахмурившись, он озадаченно разглядывает лица работников. Всегда удивлялся людям, собственное эго которых мешает задать им лишний вопрос, чтобы проверить обстановку или не оказаться в опасной ситуации. Впрочем, пусть лучше сам спрашивает.

В коридоре еще несколько надзирателей сопровождает заключенных на завтрак. Раньше нас выводили одной большой шеренгой с помощью конструкции из десятка пар наручников, скрепленных цепями, но такой способ оказался ненадежным. Кто-то смог сломать одну из цепей, и толпа разделилась на две части. Некоторые принялись бежать, спотыкаясь и врезаясь друг в друга. Мы же остались стоять: бежать смысла не было.

После этого инцидента людей стали выводить по трое, освобождая две комнаты раз в пять минут. Таким образом получилось избежать и столпотворения, и необходимости в большом количестве охранников. Шесть человек вполне справляются с этим делом.

Рина послушно идет спереди. Он никогда не выходит в люди без своей мантии, закрывающей крылья и рог на левой стороне макушки. Когда я смотрю на него, один вопрос начинает беспокоить все больше и больше: как все-таки стали появляться эти аномалии? Всего лишь тридцать с лишним лет назад появился первый ребенок с подобными дефектами, но причину этого до сих пор не огласили. Я видел много теорий: от влияния ГМО на человечество до наследственных мутаций. Тем не менее, ни одна из них не подтвердилась.

Спускаясь на второй этаж, мы прибились к другой группе. Каждый раз стараюсь посчитать количество ступенек, запомнить их. Потрогать стены, нащупать расположение трещин и вмятин. Несмотря на внешний порядок, в этом месте нужно быть готовым ко всему. Кто знает: может быть, в один момент выключат свет, или мне придется идти с закрытыми глазами.

На втором этаже нет жилых камер. Помимо столовой, здесь располагается медицинский кабинет, прачечная и зал психологической разгрузки. В последний, видимо, отправляют Буйных перед тем, как переселить их в Темную или на седьмой этаж. Я там никогда не был, но Рина как-то раз обмолвился, что эта комната — подобие палаты в психиатрической больнице, где нет ничего кроме мягких стен и пола. Очень опрометчиво делать такую комнату близко к выходу, но, видимо, смотрители в своих силах уверены.

В столовой светло и пахнет горелым. У высоких потолков — продолговатые окна, тянущиеся по всему периметру помещения. Мест здесь много, а вдали уже сидит компания заключенных, переговариваясь за едой. Охранники ведут нашу команду в их сторону, и все замолкают, сверля взглядом Уилла. Покорно садимся, и нас пристегивают наручниками к ножкам стула. Они прибиты к полу — убежать не выйдет. Надзиратели сами ставят на стол несколько тарелок и становятся у дальней стены. Сегодня встречает яичница, зеленый салат, несколько тостов и консервированный тунец. За это время я уже привык есть ложкой.

— Смотрите-ка, теперь к сладкой парочке присоединился еще один голубок, — едко высказывается Пожарный, чавкая хлебом, и заливается хохотом, — Теперь вдвоем не поиграться!

— Знаешь, если говорить о Звонком, то мы бы с другого этажа бы их слышали. Наверняка за четырьмя стенами прячутся, чтобы не спалиться, — подхватывает его Серый. Я лишь закатываю глаза. Этот дуэт не раздражает единицы, но никому и в голову не приходит перечить. Оба выглядят слишком внушительно.

Рина раздраженно поджимает губы. Старая кличка уже давно должна была сойти на нет, но заключенные каждый раз настойчиво напоминают о том дне, когда он, чуть не сойдя с ума от тоски и негодования, поставил на уши всё Учреждение.

— Ты кем будешь-то? — Пожарный указывает ложкой на нашего нового соседа.

— Если тебе так интересно, то…

— Его зовут Уилл, — успеваю перебить. Еще в первый день пребывания здесь я понял, что настоящие имена заключенные говорят только тем, кому доверяют. Это правило негласное, и при его нарушении вряд ли произойдет нечто плохое, но лучше бы новенькому поскорее влиться, зарубить на носу некоторые законы. Я кивнул ему, но ответ — лишь неодобрительный взгляд. Явно не понимает, где оказался.

Дверь снова открылась. Столовая постепенно заполняется людьми, потому нам стоит пошевеливаться. Я доел последний кусок хлеба. Тарелки соседей остались почти нетронутыми.

— Ладно, Уилл, добро пожаловать. Чувствуй себя, как дома, — едко процедил Серый и оскалившись, улыбнулся, — Мышка тебя многому научит.

Ответа не последовало. Многие сами придумывают себе прозвища, у некоторых они появляются случайно. Историю возникновения своего я не знал. Тихий и неброский? Ни с кем, кроме Рины и пары других заключенных я контакт не поддерживаю, так что вполне возможно и такое значение. Второе предположение слишком натянуто — причину моего заключения здесь знают только два человека.

Рядом посадили Козла. Поправив седую шевелюру, он поздоровался с нами улыбкой, в которой не доставало пару зубов, и махнул жилистой рукой, целиком забитой татуировками. Какой смысл вкладывают люди в рисунки на теле, и вкладывают ли вообще?

— Доброе утро. Приветствую, — отдельно обратился он к Уиллу, но тот снова решил промолчать. Раньше к новеньким не проявляли такого интереса, почему сейчас? Может быть, из-за странного внешнего вида. Действительно — будто не в тюремную столовую пришел, а в ресторан.

— Ты сегодня будешь? — Козел повернулся в мою сторону, прихлебывая остывший кофе.

— Есть, что рассказать? — он кивнул. Все привыкли считать Козла доносчиком информации. Придется наведаться в комнату отдыха, если разрешат.

Охранники, презрительно осмотрев каждого за столом, подошли к нашей троице и отстегнули от стульев. Выходя из помещения, я заметил, что некоторые заключенные слишком внимательно разглядывают Уилла. Кто-то выглядел заинтересованным или удивленным, а кто-то выражал неподдельную ненависть.

Рину повели в медкабинет. Каждое утро его отправляют на прием таблеток, после чего бедняга ложится спать минимум до обеда. Иногда мне хочется доложить об этом, но маловероятно, что опасения воспримут всерьез. Первый месяц заключения он провел на седьмом этаже, о чем до сих пор наотрез отказывается рассказывать. Ему трудом удалось перейти сначала в группу «B», а затем в «А». Некоторые охранники до сих пор причисляют его к буйным.

По уже привычному пути мы вернулись в комнату. Уилл несколько секунд пялился на закрывающуюся дверь, затем развернулся в сторону окна. Сквозь решетки будто льется мягкий солнечный свет.

— Уилл? — он недоверчиво повернулся в мою сторону.

— При всех можешь называть себя так, — я сел на пол, облокотился на кровать и стал листать свою записную книжку.

— Ладно. А ты Мышка? — он открыл шкаф и стал разглядывать наши с Риной скромные пожитки. Раньше у меня и так было немного одежды, а здесь, помимо пары футболок и свитеров, есть две пары штанов и зимняя куртка.

Я кивнул, понимая, что лишних вопросов он задавать не собирается. Когда-то освоиться здесь мне помог Рина, за что я до сих пор ему безумно благодарен.

— А Звонкого куда увели? — Уилл закрыл шкаф и сел у кровати напротив моей, бегая глазами по безжизненным белым стенам.

— В медкабинет.

— Ну да, он же дефектный…

Дефектный. Даже не могу представить, сколько раз за жизнь человеку с мутациями приходится сталкиваться с подобного рода оскорблениями. Тем не менее, до сих пор неизвестно, есть ли серьезные проблемы со здоровьем у людей с аномалиями. Принижать незнакомца за те признаки, которые он даже не выбирал — низко.

— Это лишь твои пустые предположения, — оскалился я, но, вовремя заметив выжидающий взгляд соседа, охладил пыл. Он специально пытается вывести на эмоции. Проверяет.

— Это общеизвестный факт, — продолжил сосед, но ему не дал договорить громкий скрип раскрывающейся двери. Рину высвободили из наручников, и он, устало вздохнув, побрел в конец комнаты.

— Звонкий, каким опытам тебя подвергают? — решив продолжить тему, бесцеремонно спросил Уилл.

— Никаким, — он безмятежно пожал плечами и снял плащ, оголяя огромные крылья белого цвета, напоминающие голубиные.

Новенький усмехнулся и, закинув ногу на ногу, открыл свою книгу. На вид он чуть моложе меня, около двадцати трех лет. Карие глаза из-под черных ресниц отливают янтарным цветом. Тонкие пряди, выбившись из несуразной прически, ниспадают на широкие плечи. Первое впечатление не было обманчивым — он действительно думает, что выше остальных. Интересно посмотреть, к чему это приведет.

Заметив, что мы оба смотрим на него, как на диковинное животное, Уилл пересел на кровать. Я повторил это действие. Он задумчиво закусил губу.

— На какое задание вас вчера отправляли?

— Охранять музей, — сказал Рина, распластавшись на кровати. Он никогда ее не заправляет: здесь можно найти любую потерянную вещь, а подушка и одеяло часто оказываются на полу.

— И по каким критериям выбирают работников? — интонация Уилла всегда ровная и не выражает никаких эмоций, кроме скуки.

— Давай ты ответишь на наши вопросы, а мы на твои, — вступаю в игру, ощущая себя запертым в клетке с волком. Новенький удивленно вскинул бровь.

— За что ты здесь? — делаю первый ход, в мыслях улыбаясь: со стороны мы выглядим абсурдно.

— Слишком большой объем информации. Взамен, — он чешет подбородок, кидая взгляд на Рину, который приподнялся на локтях, чтобы послушать наш диалог, — Вы скажете свои настоящие имена.

— Мариам, — понятия не имею, зачем ему понадобилась эта информация, но навредить подобным знанием он никак не сможет.

— Рина, — говорит сосед почти шепотом, но в звенящей тишине это отчетливо слышно. Где-то в коридоре прошел одинокий надзиратель, следящий за порядком.

— Меня зовут Элисон. Если вкратце, то косвенно я связан со многими делами, но здесь оказался за кражу.

Элисон. Здесь мы все, по случайному стечению обстоятельств — мужчины с нетипичными именами. Только у Рины ударение падает не на первый слог, а на последний.

И все-таки, информации недостаточно. За мелкую кражу сюда не направляют: в учреждении находятся или слишком опасные преступники, или те, чьи действия слишком выбиваются из рамок обычного: от гениальности до управления особо крупными незаконными предприятиями. По-видимому, он известен в узких кругах — иначе я не могу объяснить, почему в столовой некоторые смотрели на него так, будто знают лично. Но если и так, то зачем он говорит об этом прямо?

— Что за кража?

— По какому принципу выбирают, кого отправлять на задание? — ответ взамен на ответ. Проигрываю. Думал, не заметит.

— Каждый заключенный относится к определенной группе. В одной комнате располагают представителей одной категории. Мы — «А». Неопасны, слушаемся и готовы работать.

— Я обокрал магазин. В суде вскрылось еще несколько дел, к которым пришлось приложить свою руку.

— Зачем тебе это? Нехватка денег?

— Как здесь построен распорядок дня?

Рина, устав слушать наши разборки, повернулся на правый бок и решил вздремнуть. Для него наша игра наверняка не кажется такой интересной.

— По часам точно не назову, — заметив, что Элисон сверлит взглядом мой дневник, убираю его под подушку, — Завтрак, потом свободное время. После обеда несколько групп выпускают в комнату отдыха под строгим надзором. Там можно играть в настольные игры, рисовать, смотреть телевизор… Даже стоит фортепиано, но им никто не пользуется. Если попросишь, могут отвести в библиотеку. Выпускают из комнат в основном «А» и иногда «B». После этого — ужин.

— Не только деньги. Заключенных можно навещать?

— Да, — замолкаю, понимая, что обмен информацией у нас получается неравный, — Человек оставляет заявку, и раз в две недели может тебя увидеть.

Ответный вопрос задавать смысла нет. Он все равно много не скажет. Уилл кивает, ложится на кровать, подперев голову рукой, и устремляет взгляд в какую-то невидимую точку.

Рядом мирно посапывает Рина. Из-за рога он может спать только на правом боку, и часто можно заметить, насколько ему неудобно.

Достаю тупой карандаш из-под подушки и принимаюсь затачивать его о белые стены. Логично, что точилку здесь никто не выдаст.

Запись 250/1.

Имя новенького — Элисон. Я пытался узнать о нем больше, но сам он говорить отказывается. Как-то раз Козел упомянул, что…

Уже несколько часов читаю сборник стихотворений, случайно найденный в библиотеке. Моя мать всегда считала, что поэзия — высшая форма искусства. Восторгалась красочными описаниями природы и мечтала о той возвышенной любви, которую боготворили авторы, собирая частички раненных сердец с грязного пола. Я же ее никогда не понимал: подобное восприятие мира мне, как и отцу, не было близко. Да, приятно находить радость в мелочах и петь дифирамбы каждому листочку на дереве, если у тебя хорошее настроение. Однако ценить такие моменты начинаешь только тогда, когда их лишаешься.

"Будь галантен и вежлив", — говорила она, сидя у туалетного столика с огромным количеством косметики и расчесывая свои белоснежные кудри, — но не спускай глаз с окружающих. Всегда успевай предотвратить ненастья, ожидающие тебя за углом, гуманными способами. Насилие и богатство — прерогатива низших». Однако жили мы далеко не бедно.

Уверен, она бы точно не обрадовалась, увидев меня здесь. Людей, живущих не по чести, эта женщина ненавидела больше всего. Тем не менее, свои поступки я до сих пор признаю правильными, ведь выбрал действовать, а не сидеть, сложа руки.

После нашего разговора Уилл не проронил ни слова. Неподвижно просидев около двадцати минут, он встал с кровати, посмотрел в окно, кинул взгляд на Рину, который спит до сих пор, и сел, открыв свою книгу. Видимо, только вселенная знает, что у него в голове. Вполне вероятно, что он только хочет казаться загадочным и властным, чтобы спасти собственную шкуру.

Так обычно поступают маленькие дети: хвастаются, преувеличивают, играют на публику, чтобы заслужить одобрение сверстников. Такое поведение всегда было мне чуждо: какая разница, что думают толпы, если тебе важно мнение лишь одного человека. Мой внутренний критик уже несколько лет обладает Ее голосом — только так я начал поступать правильно. У Рины же такого человека не было.

Замечать, как люди воздействуют друг на друга, я стал еще в младших классах. Каждая глупая шутка, цветная заколка, новая игрушка и, в конце концов, мнение, за короткий промежуток времени от дела личного переходило к достоянию общественности. Каждая сказанная мысль, все равно что кусочки пазла, формирует из нас полноценную картину, но последний фрагмент нужно найти самостоятельно. Большую часть этих частиц во мне сформировала Она.

Раздался звонкий стук в дверь. Здесь это скорее для вида, чем из вежливости. Я спрятал книгу под подушку, кинул взгляд на спящего Рину, даже не удостоив вниманием Уилла. Он и так уже достаточно знает.

— Желающих провожу в комнату отдыха через 15 минут, — крикнул охранник снаружи, и пошел оповещать следующую группу.

Смысла называть временные отрезки не было — у заключенных нет часов. По мнению заведующих Учреждением, как наручными, так и настенными можно причинить вред. Тем не менее, сначала я пытался не потеряться во времени и определять промежутки по внутреннему чутью, но теперь это занятие потеряло смысл. Если смотритель опоздает на одну минуту, то, в сущности, это ни на что не повлияет. Я уже давно перестал гнаться за невидимыми отрезками, определяющими и твое настроение, и судьбу, и распорядок дня.

— Чем вы занимаетесь в это «свободное время»? — Уилл, не сводя пристального взгляда в окна, неприятно похрустел пальцами. Что он заметил там, за решеткой?

— Можно играть в настольные игры, рисовать и смотреть телевизор, — ответил я, понимая, что повторяюсь.

— Нет, чем вы действительно занимаетесь?

— Не понимаю, о чем ты.

Что еще можно делать в комнате, где ты под полным надзором? Неужели он считает, что, собираясь вместе, заключенные строят план побега? Такое даже чисто физически невозможно — каждый уголок Учреждения круглосуточно находится под строгим наблюдением. Сплетни, передаваемые между ними, чаще всего не представляют из себя ничего серьезного. Так что выход из комнаты — просто смена обстановки.

— Из нашей комнаты всех выпускают? — новенький кинул взгляд на Рину. Странно делать выводы о человеке, который все время спит, а разговаривает, в лучшем случае, раз пять за день.

Я кивнул и поймал себя на мысли, что уже надеюсь на скорое переселение Уилла. По всем своим повадкам он — тот самый преступник, с которым мне бы ни за что не захотелось делить комнату. Самовлюбленный, своенравный, наглый, меркантильный, с напрочь отсутствующим чувством сострадания и жалости. Свои «фрагменты» он явно брал на улице среди всевозможных пороков. Я даже благодарен создателям Учреждения за то, что они дали подобным людям крышу над головой, обезопасив таким образом и окружающих, и самих заключенных.

Интересно, как сама природа преступлений может быть настолько разной: два человека, выросших в одной среде, могут пойти по разным дорогам. Один, сжав кулаки, будет несмотря ни на что пытаться вылезти из ямы, в которую его завели обстоятельства. Другой же, обозлившись на судьбу, будет изо всех сил пытаться доказать окружающим, что мир был с ним несправедлив. Вопрос остается только в выборе средств: первый может выбираться с помощью силы и агрессии, а второй, наоборот, замкнуться в себе и обратить гнев во внутрь. Чем руководствовались мы, когда совершали незаконные действия?

Рина — желанием исполнить мечту. В его случае цель оправдывает средства, но плата может быть слишком высока. Он не пошел по головам ради собственного благополучия. Наоборот, направил все последствия на себя, почти не нанося вред окружающим.

Уилл, скорее всего, поступил иначе. Я уверен, что не вытяну из него больше ни слова, но что-то мне подсказывает: в его случае не было ни средств, ни цели. Только тяга к власти, эмоции и банальная нехватка материальных благ.

Я же не назвал бы своей главной причиной именно месть. Это было совершено из-за многих факторов, но далеко не ради себя.

В дверь снова постучали. В комнату вошел один из охранников. Они всегда были одеты в синюю униформу, гладко выбриты и коротко пострижены. Среди них был только один мутировавший, остальные же выглядели почти одинаково.

— Всем встать с постелей, — уже привычно скомандовал он и стал ворошить мое одеяло в поисках контрабанды. Уилл на секунду помешкался, но, приняв удрученный вид, тоже повиновался.

Мужчина потрогал подушки, залез руками под простыни и под кровать. Проделав то же самое у Уилла, он быстро оглядел содержимое шкафа и встал у выхода. Они обычно не будят Рину, а проверяют его место уже тогда, когда заводят нас обратно по комнатам. Такое чувство, будто эти проверки совершают только для поддержания дисциплины: свой дневник я прячу в дырке в матрасе, которую, по всей видимости, проделал тот, кто был здесь до этого.

Сначала наручники одели на Уилла, затем на меня. Входная дверь громко закрылась, и на пороге нас встретил еще один смотритель. Надеюсь, грохот не разбудил Рину.

В коридоре еще несколько заключенных под надзором направляются туда же, куда и мы. Находиться в библиотеке предпочитают немногие: слишком уж давит постоянное нахождение охранника за спиной. Обычно я прошу отвести меня туда в последние пятнадцать минут. За это время можно успеть выбрать книгу и присмотреть следующую. Интересно, как обходятся жители пятого и шестого этажа — у них вместо книгохранилища две комнаты отдыха. Однако если вспомнить, что там находятся в основном группы «B» и «C», то, скорее всего, никак.

Вереница из комнат тянется бесконечно долго. В уши врезается только грохот тяжелых ботинок смотрителей и звон цепей с наручников Уилла. Новенький идет впереди, и я только сейчас заметил, что он ощупывает металлические браслеты кончиками пальцев.

В одной из дальних камер слышится чей-то громкий возглас. Дверь открывается, и оттуда выпрыгивает Австриец, сопровождаемый двумя охранниками под руку. Компания проходит мимо нас. Нарушителя ведут в Темную.

В комнате отдыха уже собралось несколько заключенных. Чтобы не создавать хаоса, в день сюда могут вывести только четыре группы со всего этажа. Прямо у входа расположен стеллаж с настольными играми, какими-то невзрачными коробками и папками. Я ни разу не видел, чтобы кто-то играл здесь. В середине помещения — несколько круглых столов, на которых покоятся детские раскраски, бумага и тупые карандаши разных оттенков. В конце — плазменный телевизор, напротив которого находится большой диван и несколько кресел. Рядом стоит покрытое пылью фортепиано. Видимо, кто-то надеялся на развитие порыва к творчеству у заключенных, но все они, как один, примкнули к телевизору, заторможенно вглядываясь в экран.

Охранники сняли с нас наручники и прижались к стенам. Элисон застыл на месте и принялся рассматривать каждый угол, при этом сохраняя невозмутимое выражение лица. Увидев седую макушку Козла, я направился к нему.

— Как знал, что вас сегодня выпустят, — он приветливо махнул рукой и предложил сесть рядом. К событиям сериала мы оба не изъявляли интереса, — Звонкий снова не вышел?

— Да. Спит, — я обернулся и заметил, что Уилл разглядывает содержимое коробок со стеллажа. Понятия не имею, что он там хочет увидеть, — Ты не знаешь, что натворил Австриец?

— Украл ложку из столовой, — заключенный потер пальцами бороду и наклонился ко мне, говоря полушепотом. Он прищурился и направил взгляд в конец комнаты. На противоположной стороне дивана о чем-то спорили Валентин и Ласточка. Последний чуть не задел меня своими крыльями, но я успел увернуться.

— Даже жалко. Из-за ложки ему теперь целую неделю придется провести в Темной, — спор наших соседей продолжался, и у меня едва получалось уворачиваться от каждого всплеска их эмоций.

— А ты не слышал, зачем ему это нужно? — Козел заметно напрягся, и наконец прекратив сверлить взглядом выход, настороженно посмотрел мне в глаза.

— Нет. В основном я получаю информацию от тебя, — конфликт позади нас все-таки прекратился, и на это повлияли охранники. В помещении стало заметно спокойнее. Мой собеседник увеличил громкость телевизора и, подождав пока отойдут смотрители, стал говорить еще тише.

— Уилла здесь знает большая часть заключенных. Ты и сам наверняка заметил, как на него пялились в столовой, — Козел нахмурил брови, — Парень много дел сотворил. У него было что-то вроде своей группировки. Не только здесь, но и в других городах тоже. Насколько понимаю, он управлял целой ветвью преступлений. Но сдался сам.

Я кивнул, не зная, что ответить. Опасного преступника никак не могли определить к нам, в «А» группу.

— Подробностей не знаю, — он пожал плечами.

— Зачем он сдался?

— Они готовят революцию.