А вот теперь - дедлайн

К двум часам дня Дормидонт смирился, что спрятаться в тихом уголке дома не получится – Валечка всё равно найдёт и задаст работу. Огромный синий блокнот жёг руки.

– Доня, ты куда?

Жена выбежала в прихожую и уставилась на Дормидонта, натягивающего ветровку.

– Ну-у… Ээээ.. Я решил к ребятам в Союз заглянуть.

– Зачем?

– Попрощаться же! Всё ж таки конец света, не увидимся больше. Да я быстро туда и сразу обратно!

– Ты с ума сошёл? В центр города? До кометы четыре часа!

– Милая, это не комета, это астероид.

– Ой, да наплевать, как называется то, что превратит нас в горелые лепёшечки. А транспорт уже не ходит. В окно выгляни – такси брошенные стоят, даже иммигранты смирились, что больше не заработают.

– Как будто мы далеко от центра живём! Здесь тридцать минут пешочком. Ты и не заметишь!

Правый рукав куртки не желал надеваться, выкручивался вовнутрь в явном сговоре с женой.

– Я не замечу? – упёрла руки в бока супруга. – А кто со мной на стол накрывать будет? Через час Кириловы и Лютовы придут – к ним тоже дети отказались приезжать. А потом, и тётя Вера с мужем подтянутся.

– Ва-алечка! Ну я же просил без тёти Веры! Хоть на тот свет можно было уйти спокойно, без её компании?

– Да ты что, она же потом всю жизнь на нас обижаться будет!

– Что, все оставшиеся четыре часа? – Дормидонт позволил себе лёгкий сарказм, ибо приближающийся апокалипсис порождал бесшабашность.

– Ты не знаешь нашу тётю Веру? Эти четыре часа покажутся нам четырьмя вечностями!

– Валечка, вечность может быть только одна, на то она и вечность.

– Ой, ну посмотрите, какой у нас филолог! Лучше мусор вынеси, раз оделся и быстренько возвращайся.

Дормидонт расширил глаза, запыхтел, поправил блокнот в огромном внутреннем кармане куртки.

– Я – писатель! – вдруг взвился мужчина. – В самом конце я должен быть со своими!

И ушёл, гордо хлопнув дверью. Но пакет с мусором всё-таки захватил.

***

Сначала Дормидонт двигался спокойно и размеренно, уверяя себя, что время ещё есть, и, вообще, он идёт посидеть в знакомой творческой обстановке, попрощаться с друзьями. Несмотря на солнце, ветер пронизывал, набирал силу– пришлось застегнуть куртку под горло.

Стоило зайти в магазин по дороге и прихватить шкалик и немного закусочки. Хорошо бы сделать пару заметок в блокноте. Понятно, что закончить уже не сможет – не рассказ, а роман всё-таки. Тот самый, который должен был прославить имя Дормидонта в веках, но застрял на первых трёх главах. Но, возможно, четвёртая будет такой, что даже в неоконченном виде роман поднимет планку литературы? Ну, ладно, поднять уже не успеет, но задаст, окажет влияние, создаст любопытный казус… Остался же в веках неоконченный «Дубровский»?

Может, когда-нибудь потом их цивилизацию найдут, раскопают... Правда, говорят, что взрыв большой мощности всё сожжёт… Но вдруг не всё? Вдруг как раз здание Союза устоит и там в столе найдут его рукопись? Надо будет непременно положить в большой председательский стол. Он из цельного массива, ещё с советских времён стоит. Такой что угодно переживёт, даже столкновение с астероидом. Да и стены там мощные – ухх! Почти вековой давности.

Ой, а рукопись же не подписана! Надо срочно отметить, что это его, Дормидонта Шёпотова, произведение. А то неизвестно ещё, изобретут ли будущие цивилизации графологическую экспертизу.

Он присел на ближайшую лавочку – как раз шёл вдоль аллеи, раскрыл блокнот, быстро написал на титуле: «Журавли над колодцем. Автор – Дормидонт Павлович Шёпотов», вывел даты жизни, благо знал уже обе.

Заметил, как слева мелькнуло что-то светлое. Непонимающе обернулся, но ничего не обнаружил, пожал плечами – ветер, и вернулся к записной книжке.

Хотел уже написать свою краткую биографию, но на титуле места не нашлось, а в конце взгляд зацепился на концовку третьей главы. Хм, а ведь можно же не заворачивать сюжет. Перипетии жизни Алевтины всё равно приведут её к Степану, так может, выкинуть их все и разом? Если там, у колодца, сразу произойдёт её душевный перелом, не под внешними обстоятельствами, а в силу внутренних?

«Алевтина собралась крутить ворот, поплевала на ладони и взгляд её зацепился за мозоли на них. О, какими натруженными были эти руки…»

Ветер вдруг дунул с силой, перелистнув страницы и бросив на них песок, мелкий сор и обломки засохших носиков клёна. Дормидонт поёжился. Нет, этак невозможно работать, всё ж заметает! Задрал голову, строго и оценивающе изучил небо. В ответ его не менее оценивающе изучила туча такого масштаба и наливной серости, что он всё понял, осознал, торопливо спрятал блокнот под куртку и рванул к Союзу бегом.

Что-то светлое и мельтешащее временами наблюдалось то за левым, то за правым плечом.

«Давление!» – экспертно кивнул сам себе Дормидонт.

Про полчаса пути жене он, конечно, прихвастнул. По молодости так укладывался, а потом уже колени не позволяли. Но, подгоняемый тучей и желанием не растерять мысли, припустил так, что путь до цели занял сорок минут, несмотря на остановку.

***

Небольшое, но массивное здание Союза писателей, коринфскими колоннами напиравшее на проспект, охраняло внутри себя нежный внутренний дворик: клумбу с петуньями, длинную садовую качель на цепочках, одинокий клён и утончённую кованую статую пегаса. Забежав за ворота, где ветер уже не буйствовал, Дормидонт притормозил, расслабился, умильно огладил крылатую лошадку по железному крупу.

Поднял глаза к третьему этажу, туда, где находились окна длинной, вечно открытой аудитории, гордо именуемой «залом заседаний» и озадаченно замер.

То самое светлое мельтешение, являвшееся сегодня ему по дороге, сейчас окутывало верхние этажи, роилось. Полупрозрачное, неясное и непонятное. Писатель силился всмотреться, но в глазах зарябило так, что он с силой зажмурился и потряс головой.

Ну точно давление!

Понятное дело, астероид, магнитные бури, сосуды небось с ума сходят. Надо быстрее глотнуть крепкого чая, а лучше – коньячку!

Он горестно ухнул, вспомнив, что в магазин так и не заскочил. Ну, ничего, авось у знакомых в Союзе найдётся.

В предвкушении поднялся на третий этаж.

***

Шум, доносившийся из кабинета, мужчину сильно озадачил. Шёпотов, конечно, надеялся встретить пару-тройку коллег, но шумело на десяток, не меньше.

Как только он отворил дверь и засунул нос в пропахшее пылью и бумагами помещение, дружное: «Ооооо!» и приветственные крики чуть не смели его.

– Вот и Доня пожаловал! – подскочил к нему тощий эссеист Загладин, секретарь Союза. Сам схватил руку, ещё не успевшую протянуться, сам затряс её, нервно, мелко и энергично.

Вошедший удивлённо оглядел помещение. Здесь были все, кто время от времени захаживал на заседания литературного клуба и презентации, и кого вместе собрать удалось только на юбилей председателя: мастера малой формы отец и сын Домкины, романисты Польский, Недостатов, Моголев и Арсланов, главный грантоед Союза, драматург Сладков, толстый сатирик Лапкин, ещё пяток прозаиков общей направленности и столько же поэтов, из которых Дормидонт приятельствовал только с двумя – энергичным позитивщиком Ружьёвым и постоянно хандрящим Глиногорьевым. Мужскую компанию разбавляли: обладательница носа-кнопочки и возвышенных стихов поэтесса Холменко и юное дарование Инга с такой простой фамилией, что её все постоянно забывали.

– Я что-то пропустил? У вас собрание?

«Собрание» грохнуло смехом.

– Дверь, дверь быстрее захлопывай! – в унисон завопили белобрысые Домкины. – Прорвутся же!

– Кто прорвётся? – непонимающе оглянулся в коридорный проём новоприбывший.

– Как кто? Музы же!

Дормидонт прислонился к закрытой двери и жалобно проблеял:

– Ребята, вы того?

Все снова загалдели, засмеялись, начали хлопать по плечу и подталкивать к столу, уже блестевшему пузатым зелёным стеклом бутылок, слоившемуся колбасной и сырной нарезкой, прятавшейся между холмами домашних пирожков.

И только председатель Худощавов, попыхивая, вообще-то запрещённой в стенах Союза – да чего уж теперь – сигарой, воззрился на него, сощурив один глаз и неторопливо спросил:

– Доня, скажи честно, зачем ты сюда пришёл?

– Нуууу... – тот почему-то застеснялся признаваться. – Вас увидеть напоследок... Попрощаться.

– Увидеть, говоришь? А под курткой что топорщится?

Дормидонт осмотрел нахальные морды и жадно блестевшие в предвкушении глаза. Потом расстегнул одежду и выпутал из кармана синий блокнот.

– Вот. Мне дома жена дома…

– Писать не давала! – хором закричали окружающие, даже поэтессы. – Смотрите, смотрите, он свою «Алевтину» принёс! Шёпотов, ты как, управишься с ней до падения астероида?

– Да что смешного-то?

Гогочущая компания в ответ зашелестела бумагой, загрохотала выдвигаемыми ящиками и зажужжала молниями сумок. Холменко продемонстрировала заметки в телефоне, разделённые на четверостишия, Домкины – планшеты, остальные прозаики – кто ноутбук, кто тетрадную рукопись, Ружьёв показывал остромодные стишки-пирожки на новеньком айпаде, а Глиногорьев неожиданно извлёк поэму в точно таком же блокноте, как и у Шёпотова. У молодого дарования Инги выглядывали исписанные белые листы из папки с медведем, а Худощавов молча развернул ко всем стоявший рядом экран монитора:

– Все мы пришли сюда писать, Дормидонт Палыч. Теперь-то точно откладывать некуда!

Дормидонт оглядел стол, блестевший чешуёй закусок, и робко поинтересовался:

– А чего тогда не пишете?

Со всех сторон понеслись смущённые смешки:

– Да сейчас, только чуток перекусим…

– Мы на пару слов сели…

– Мне всего два катрена осталось…

– А у меня вообще малая форма – я точно успею!

Ружьёв усадил Дормидонта за стол, заботливо подложил ему на тарелку колбаску и два пирожка.

– Вот сейчас ты чайку попьёшь – и все вместе сразу сядем за рукописи! Главное – муз не запустить, а то и глотка сделать не дадут.

– Опять вы про муз! – всплеснул руками Шёпотов.

Все замолчали, а потом Лапкин странным голосом произнёс:

– Доня, а ты пока шёл, наверх смотрел? А в окно? Выгляни, там интересно!

Дормидонт подошёл, боязливо одёрнул шторы, сморгнул, не веря. То белое мельтешение, что преследовало его по пути, заняло всё пространство, оформилось в роящиеся бледные фигуры. Они кружили вокруг, подплывали то дальше, то ближе, прижимали к стеклу большие ладони, таращили на писателей огромные печальные глаза с застывшим укором.

– Чур меня! – отскочил на товарищей Шёпотов, отдавив пару ближестоящих ног. – Они что, всё это время здесь?

– Да вот, каждый, кто пришёл – притащил с собой по одной. А набралась целая стая, народ-то не только в нашем зале сидит, но и по кабинетам.

– О! Вон там мелкая справа, похоже, моя! – Ружьёв, нагло ухмыляясь, показал язык небольшой вертлявой музе. Та замерла и уставилась на него не мигая. Потом беззвучно постучала по стеклу.

Глиногорьев не выдержал и задёрнул шторы перед носом приятеля.

– А почему же вы их не пускаете?

– Друг мой, либо торжество духа, либо торжество брюха, но лучше по очереди! – изрекла поэтесса Холменко, а Инга жеманно захихикала.

– Да пустим обязательно, сейчас только ещё по рюмочке-другой дернем! И колбаски тяпнем! – возопили Домкины и тут же подтвердили слова действием. – Давай, Дормидонт, за встречу! Последнюю. Чокаться будем или уже нет?

Разговор тут же развернулся и набрал обороты.

Недостатов толкал Польского в бок:

– Ты что же, друг, даже дачу бросил?

– Дык, понимаешь… Теперь-то точно дедлайн, без вариантов! Надо ещё рассказик хотя бы.

– Галочка, как ты? – кричал Загладин в трубку, откуда даже сквозь общий гомон прорывались звуки рояля. – Что, даже самый первый выпуск пришёл? Наверное, уже такие тётки и мужики? Ой, ты, главное, свою «вдохновительницу» отпихивай.

– У него жена – преподаватель консерватории, – зашептал Дормидонту на ухо Ружьёв. Композиторское отделение. Там сейчас такое творится – похлеще нашего! Туда все бывшие студенты её курса пришли: кто новое дописывает, кто старое редактирует. Там вертушка на входе, поэтому музы спокойно залетели и сейчас буйствуют. Галина только свою пока в узде держит, чтобы не мешала.

– Уууу-у, – сочувственно протянул Шёпотов, почёсывая под столом друг о друга почему-то ужасно зудящие щиколотки.

Сладков сетовал:

– Не музы, а гарпии! Налетели, понимаешь! А как премия какая или грант хороший, так их не допросишься, приходится самому.

– А я вот, ещё думал сюжет завернуть…

– Катрены в конце – всегда самые сложные. Кто-то может дать достойную рифму на «несущиеся»?

– Ты последние стихи про кур что ли сочиняешь?

Дормидонт снова почесался. Вокруг по новой зазвякали чашки:

– Ну что, друзья, по кофейку? Кому давление позволяет?

– Доня, ты кофе будешь?

– Угу.

– Тебе с сахаром или без?

– Ага.

– Дормидонт?

– Ы-ы-ы?

Ружьёв подозрительно оглядел друга, скосил глаза под стол.

– Ребята, он пишет!

Разом наступила тишина. Шёпотов не услышал, но почувствовал – что-то не так, поднял голову и встретил полтора десятка нацеленных на него глаз. С шумом, по-студенчески, уронил с колен ручку и блокнот.

– Ноги, смотрите на его ноги! – закричал Домкин-сын, в то время, как Домкин-отец молча тыкал пальцем в конечности Дормидонта.

Вокруг них, свернувшись колечком и трогательно держась растопыренными пальцами за щиколотки, обвивалась нежно-голубая худенькая муза.

Все замерли, кроме пропустившего сцену Загладина, причитавшего в телефон:

– Галочка, Галочка, ну ответь мне!

В ответ неслись лишь неистовые перекаты клавиш рояля.

– Поддалась! – трагически объявил он и уронил руку с трубкой.

Бледный Глиногорьев сделал два шага на середину комнаты, обвёл затуманенным взглядом помещение. А потом с криком: «Всё, я не могу больше!» молниеносно подскочил к окну и распахнул его настежь.

Музы ворвались.

***

Когда свистящий раскалённый шар астероида наискосок перечеркнул оконный проём, Доня не заметил ни его, ни председателя Худощавова, застывшего у экрана в поисках удачной метафоры, ни приятеля-поэта Ружьёва, молотившего по айпаду так, что пальцы сливались, ни обоих мастеров малой формы Домкиных, синхронно работающих за планшетами, ни поэтессу Холменко, вслух пробующую звучание римфы, ни юную Ингу, перед которой всё увеличивалась пачка исписанных листов, ни перемешавшихся поэтов и прозаиков, печатающих в телефонах, ни Глиногорьева, с остекленелым взглядом листающего страницы блокнота туда-сюда, ни романистов Польского и Недостатова, устало дерущихся за раритетную печатную машинку с криками: «Я пишу медленно!»

Скрючившись под массивным столом и строча в блокноте уже не письменно, а спонтанно вспомнившейся скорописью, Дормидонт Павлович Шёпотов с победной улыбкой заканчивал четвёртую главу.

Бросив пустые вёдра, недоенных колхозных коров и опостылевшего мужа, Алевтина бежала к Степану.