А просто жили

В очередном тексте цикла «Времена года» резидент издания «Кенотаф» Егор Сенников пристально всматривается в медленную весну 1941 года. Не желавшая начинаться весна, то обрушивала на людей снежные бураны, то вдруг ласкала солнцем. Не было в той весне ощущения скорого конца всего, ощущения неправимости. А была жизнь - упрямая, порой тяжелая, часто веселая. А еще было царство воды и распутицы.

Российский март — это не пора раннего цветения, о нет. Это зима. Умирающая, издыхающая почерневшими сугробами и первыми оттепелями, но это всё ещё тот суровый сезон, когда всё пространство подчинено снегу, ветру, льду и воде. Обещания скорого потепления могут раздаваться щедро — и тут же природа берёт свои слова обратно, наваливая ещё снега.

Весна 1941 года в Советском Союзе была очень разной, и всё же кое-что общее у этого сезона было — если оставить за скобками совсем южные и приморские зоны, где сезон жил по другому календарю. Весна всё никак не могла начаться. Шаг вперёд — два шага назад; и вот уже заметены только оттаявшие дороги, намеченные планы летят к чёрту, и опять жди тепла, выходя на весенний буран.

Где-то и вовсе нет никакой весны — вялая, неуверенная в себе зима вдруг переходит уже в лето; сегодня деревья с зелёной листвой заносит снегом или градом, а завтра уже солнце жарит вовсю и стремительно высушивает лужи. Словом, есть такая неустойчивая болезненность в российской весне, которая требует от человека терпения. Если лето — это подарок за пережитую зиму; да, время тяжёлого труда, но всё же тот небольшой идиллический период, в котором легко себя чувствовать живым, то весна — это путешествие, в котором ты никогда не знаешь, что ждёт тебя за поворотом.

И хотя сегодня мы смотрим на ту весну с печальным послезнанием, в тот момент она не казалась какой-то особенной, странной или необычной. Весна как весна. Здесь опасно увлекаться поиском очень ярких грозных предзнаменований в те несколько месяцев. Не стоит вытаскивать из писательских закромов стереотипы вроде «то была последняя весна мирного времени» — хотя так оно и было, но люди, её проживавшие об этом не знали. Как не стоит и думать, что всё в воздухе дышало уверенностью в скором начале войны. О ней говорили, многие её боялись — но по-настоящему никто не верил, что через несколько недель начнётся невиданная буря. Или не хотели верить.

А просто жили.

I

Приближается конец третьей четверти и у школьников только и мыслей, что о грядущих в конце года экзаменах. Кого-то пугает перспектива остаться на второй год, у других надежда, что получится сдать выпускные. Шестнадцатилетний тульский школьник Лев Пошерстник мучается кашлем, но продолжает ходить в школу — скоро контрольная по основам дарвинизма, к ней стоит хорошо подготовиться. Примерно через год после того, как пройдет контрольная, Лев погибнет в боях в Смоленской области. Но пока что он читает «Войну и мир» и немного переживает — у него побаливают зубы. Впрочем, это ему не мешает — он только что вернулся из лыжного похода и готовится к следующему. Снега достаточно!

В Москве идёт неравная битва весны и зимы; «растут и растут чёрные полянки на крыше, но начинает падать снег большими хлопьями, и все больше и больше. Наконец, снег одержал победу, и по заснеженным московским крышам пошли бездомные коты, оставляя за собой цепочку следов.

«Второй день весна: морозно, а тает на солнце, ночью звезды молодые и прозрачное небо».

Московский студент Олег Черневский в конце марта досрочно сдаёт немецкий на отлично и радуется, что все получилось. В конце того же месяца подведет финансовый итог месяца и придёт к выводу, что половина бюджета ушла на театр и кино. А Элеонора Доброчаева — тоже москвичка, — одну за другой жадно глотает книги, вместо того чтобы готовиться к контрольной по советской конституции: «Варфоломеевскую ночь» Проспера Мериме, «Земля — кормилица» Петраса Цварка, «Консуэло» Жорж Санд, «Гипнотизёра» фон-Котце, «Молодую жизнь» Боернстерна-Бьернсана. Зачитывается до часу, а то и до двух ночи, но сны спокойные.

Впрочем, мало кто обойдёт в чтении Георгия Эфрона, сына Цветаевой. Его дневник весной 1941 года переполнен размышлениями и впечатлениями, настоящий слепок эпохи (ещё и написанный большей частью по-французски). Он внимательно следит за тем, как в Европе движется война: размышляет о перспективе нового белградского правительства, следит за «деголлевцами», слушает передачи из Лондона и сетует, что не знает точных часов передачи сообщения «Свободной Франции». Он безмерно много читает. Одно перечисление названий книг займёт, наверное, страницу; находится место не только Пушкину, Есенину, Маяковскому, Эренбургу, Чехову, но и совсем уже причудливым книгам. Три тома «Истории европейской литературы» Когана, «Сентиментальное путешествие» Стерна, стихи Поля Валери, «Все люди — враги» Ричарда Олдингтона, биография Писарева за авторством Кирпотина, статьи Дьёрдя Лукача, Верлен, Бодлер, Вийон, Пруст, Готье… О каждом прочитанном труде оставляет комментарии — порой большие, порой совсем скромные, иногда просто отмечает, что читал. Весна 1941 года для него — время интеллектуального обжорства.

Солнце и мороз — вот лейтмотив московской весны. То закапает с крыш, понесутся ручейки по московским улицам и переулкам, то вдруг опять холод. И так весь март и апрель, никакой определённости. Михаил Пришвин отмечает в конце марта, что «весна перестоялась, всюду в лесах нетронутые глубокие снега, и только где-то кто-то видел на каком-то дереве грачей». Зато снег позволяет видёть следы какой-то странной потайной жизни — ночью на Моховой кто-то перелез через решётку Александровского сада и оставил на снегу глубокие тёмные следы.

На Алтае холодно, стоят морозы и по утрам до минус двадцати градусов на термометре. А в Сибири потепления перемежаются похолоданиями, которые обещают дать старт торжеству воды.

II

Петербургская шутка о двух агрегатных состояниях погоды в городе («Грязь подсохла и грязь подмерзла») этой весной очень точна. В Ленинграде в марте на улице грязь и скользко; девушка бежит в университет, опаздывая на пару — и падает в грязь. Пальто испорчено, впрочем бог с ним — настроение ни к чёрту. «Началась оттепель — лужи, льёт на улице и у нас с потолков — как всегда весной». Впрочем, ничего нового — так в Петербурге заведено со времен основания, что весной — холодно. Это нужно принять и смириться.

Но и в апреле в Ленинграде лучше не становится. Этот месяц серый, грязный. Тамара Михеева в середине месяца пишет, что сдала чертёж, переписала контрольную по химии, завтра её ждёт контрольная по немецкому, но её мучает не только учёба, а ощущение неправильного жизненного выбора: ей «не место» в ЛХТИ, она хочет поступить в геологический институт. Звание военного инженера ей нравится, но «этого слишком мало». Хочется простора!

С этим в Ленинграде той весной сложно; весь простор сужен до дома, работы или учебы, и чуть ли не тропинок, по которым надо брести через холодный и грязный город. В Москве, кстати, не сильно лучше: у Олега Черневского 15 апреля записано кратко: «На улице +5°, дождь». То есть никакой большой весенней ясности, скорее мокрое межсезонье, когда ещё нет нужды менять зимний костюм на что-то более лёгкое. Да и, опять же, сквозняки, ветры — этак и пневмонию можно подхватить. Даже в Дагестане ещё не наступило тёплое время; отправившийся в экспедицию учёный мёрзнет в своей комнате, сидя в пальто, и жалуется на нехватку дров.

Иногда погода даже как будто издевается над доверчивыми людьми: утром на Алтае кажется, что будет «очень яркое весеннее солнце», всех «поманила на улицу весна». Но с 11 часов всё резко меняется — начинает холодать, дует противный ветер, а небольшая речушка разливается так, что затапливает все низкие места вокруг; лёд у моста нагромоздило так, что «страшно смотреть».

Наступила «весна воды», констатирует 1 апреля Пришвин. Для крестьян по всей стране наступает горячее время — надо готовиться к новому сезону. Кто-то носится между горкомом, ГОРЗО, изучает планы-задания фермам, проверяет здоровье скота и подготавливает корма. Кто-то пытается бороться с весенней распутицей и вездесущей водой.

«Все морозы, морозы, а снег с полей сбежал, остался лед и проталинки, а как проталина, тут уже и скворцы и зяблики».

Кстати, о птичках. Академик Сергей Вавилов в апрельском Ленинграде крутит ручку радио и сетует, что пока в одном месте передают Шопена, в другом зачитывают сообщение Риббентропа о начале войны Германии с Грецией. Он уподобляет эту ситуацию воробью, попавшему под колёса грузовика: «Повернул ручку: дурацкий немецкий марш, повернул ещё - речь Риббентропа о начавшейся войне, повернул ещё — Шопен. И все одинаково. Это — воробей, летающий около грузовика. Но вот тот же воробей под машиной и весь мир для воробьиного сознания рушится, трескается, исчезает. А, в конце концов, совершенно несомненно, что с точки зрения кого-то или чего-то цена этому воробью и его сознанию грош. Погибает один, родится десяток».

III

По подмосковным лесам движется отряд лыжников. Это студенты истфака МГУ отмечают специальным походом день Красной Армии — 23 февраля. Комсомольцы получили извещёние о походе, собрались вокруг здания университета на Герцена (Большая Никитская), взяв с собой запас питания на 10 часов — и начали «мероприятие военизированного порядка».

Да, война той весной регулярно всплывает как тема в разговорах и мыслях. Война есть далекая, там, где-то в Европе, где свергают правительство в Югославии, где греческие патриоты дают отпор итальянцам, но не могут сдержать атаки немцев. Там оккупированный Париж, где только что был Эренбург (его роман «Падение Парижа» крутит в руках Эфрон, но ещё не читает) и где Бунин идёт на базар, пока жена его болеет. Там Мария Васильчикова в Берлине работает в МИДе и встречается с немецкими аристократами.

Здесь же, в Советском Союзе, войны ещё нет — но есть ее запах. Прожаренная форма со склада, новые портянки, дерево, металл. Эти запахи, кстати, хорошо смешиваются с ароматами сырой земли, тающего снега и набухающих почек. А дополняют их ветер и грязь.

Константин Измайлов в марте оказывается на небольших сборах. До двух ночи работает в военкомате «в числе всех военнообязанных писарей», а в семь утра всем военнообязанным всех возрастов было приказано явиться в РВК «для проведения однодневного сбора». Весь день он проводит на сборах, вечером идёт в баню, а потом снова дежурит в военкомате всю ночь.

Лев Пошерстник 17 марта записывает: после уроков (читал Тургенева, сдавал геометрию) было комсомольское собрание, среди трёх ключевых вопросов — «о походе в противогазах на 3 км». Через два дня он сидит дома и чертит «топографические знаки по военному делу». Поход проходит 24 марта: из школы колонна идёт на площадь Челюскинцев, оттуда в противогазах к толстовской заставе и обратно. Впрочем, эти марши и лыжные походы — одно, а реальная подготовка — совсем другое. Николай Бунда в марте сетует, что войска плохо укомплектованы радистами, к вопросам ПВО относятся расхлябанно, отмечает, что в пехотных частях нет укомплектованных групп стрелков высшей квалификации: снайперов, бойцов-парашютистов, инструкторов.

Толпа мужчин стоит вокруг красноярского военкомата. Что такое? Почему? Да вот пришла повестка на сборы — и толпа молодых мужиков вздыхает: «Эх, пропадёт половина лета на это». Виталий Абросимов собирался махнуть на Красноярские Столбы — погода прекрасная, едва ли не летняя. Вместо этого он стоит в очереди в баню, затем получает обмундирование — «на ноги одели солдатские ботинки, побелевшие от стирки обмотки». В дневнике помечает 15 мая — осталось 45 дней до конца сборов. За 8 дней до их окончания начнётся война. Уже 10 июля Виталий будет подо Ржевом.

Войну он, в отличие от миллионов, переживет. Вот такие сборы.

В Хабаровске идут военные оперативные игры. В июне под Ленинградом молодой солдат с трудом проживает ночь на службе — зуб на зуб не попадает от холода. На Дальнем Востоке в середине июня идут учения — пехота, авиация и Тихоокеанский флот. В Узбекистане идут учения по борьбе с воздушными десантами. В середине июня в Риге Тарас Марченко приходит к выводу, что война неизбежна. Впрочем, в Генштабе в Москве не так в этом уверены и звонят в Ригу с требованием убрать светомаскировку. Потом проходит совещание и решают, что напротив, нужно затемнить всю республику.

У Александра Кондратьева 21 июня тревожный день: снова появляются немецкие самолеты над городом. Его жена и ребёнок приезжают к нему из Москвы, а он думает, что это они напрасно. Он спрашивает начальника о том, что делать с семьями офицеров в случае осложнений, и получает резкий ответ: «Ты что, бредишь, думаешь и смотришь в тыл, а не вперёд? Да знаешь ли ты, что у меня 6 танковых корпусов стоят наготове?! Я запрещаю не только говорить, но и думать об эвакуации». А у Кондратьева крутится в голове мысль: «не слишком ли мы самонадеянны?!»

У военных летчиков весна проходит в подготовке к летным экзаменам. Михаил Астахов 15 апреля: «Занятия, полёты, занятия. Времени совсем мало. Недавно получил „отлично“ по пилотированию. Готовимся к празднику». Речь идёт о Первомае — московский парад из окна гостиницы «Новомосковская» на Балчуге наблюдает директор документальных кинокартин с Новосибирской киностудии Иннокентий Воротников:

«Идут моряки на площадь. Делегаты на трибуну. День роскошный, как на заказ. Тепло, солнышко. Не высидел пошел вниз в кафе. 12 часов. Играют Интернационал. Салют. Здание и стекла в окнах вздрагивают. Снова в номере. Идут военные части — летчики, моряки, пехота, кавалерия, танки и потом бесконечный поток людей».

Послезавтра он уедет в Крым.

IV

Девушки в лёгких светлых платьях. На ногах — лёгкие туфельки. А в воздухе летает и кружится снежок. Так встречают Первое мая в Ленинграде. По площади Урицкого перед Эрмитажем едут танки и грузовики, идут солдаты и моряки — все занесенные снегом. Девушки мерзнут, стоят «синие, с красными носами». На следующий день с тоской выходят на улицу в зимних пальто. Иные даже дома сидят в шубах.

Весна всё не начинается; ей плевать на календарь.

Кто-то спасается от холода с помощью алкоголя: Лидия Белякова идёт вечером Первомая во Дворец культуры имени Ленина, но сбегает оттуда — слишком много пьяных. «Очень не понравилось».

На московском Первомае поживее — как минимум теплее. Студент Раевский в толпе сокурсников следит за празднованием. Студенты видят немецкую посольскую машину с флагами нацистской Германии; кто-то бурчит «сюда бы гранату». Затем проходят мимо американского посольства на Моховой, смотрят на американский флаг. «В ответ на реплики некоторых, что вот-де „американцы вывесили свой матрац на просушку“, многие заступаются: „А по-моему, их флаг очень красивый“».

Странная эра пакта Молотова — Риббентропа подходит к концу.

Часть ее плодов — это присоединение прибалтийских республик к Советскому Союзу. Клавдий Попов в советском Таллине идёт посмотреть на Первомай. Очень холодно — как и в Ленинграде. Он хочет увидёть военный парад, но город уже живет по таким правилам, что смотреть можно не там, где хочется, а там, где разрешено. В конце улицы дорогу преграждают милиционеры и девушки с повязками на рукавах. Народ толпится. Кто-то пожимает плечами: «Не пускают… Старая история». Кто-то обошёл уже все улицы и нигде не нашёл прохода. Кто-то грустно говорит: «Парад-то для господ».

Парад, впрочем, есть. По улицам провозят артиллерийские зенитные орудия, пулемёты; в небе шумят самолёты. Попов даже признаёт: «Поистине, красивое зрелище». Но красота эта никак не превращается в радость. В воздухе кружатся лёгкие снежинки, потом показываются колонны демонстрантов с красными флагами и портретами «командиров жизни». Кто-то кричит в рупор: «Да здравствует товарищ Сталин!»

И рядом с этим праздником — серость. Не только природная, хотя и её хватает: грязный мокрый лёд на тротуарах, тающие сугробы во дворах, больницы, переполненные людьми, попавшими под трамвай. У того же Попова в Таллине близкие старики-пенсионеры считают деньги: надо одеваться, но костюм стоит 100 рублей, ботинки — 130, а пенсия — всего 40 рублей в месяц. «Бежи в лес», говорят пенсионеры, вспоминая прежнее время, когда костюм можно было купить за 30 крон, а ботинки за 10–16.

Весна 1941 года постоянно напоминает о том, что есть и другая, почти потайная жизнь. С одной стороны — светлые платья, туфельки, велосипеды, экзамены, прогулки, майские вечера. С другой — мрачная тугая реальность, в которой идут аресты, ссылки и ждут передач, писем и новостей из НКВД. Это часть повседневности, в одном ряду с контрольной по алгебре, покупкой носков и походом в баню.

Георгий Эфрон получает новости о сестре из Коми АССР: письмо «бодрое и хорошее», бытовые условия будто бы хорошие, есть даже клуб и кино. В тот же день он с матерью отправляет ей открытку, в Бутырках принимают передачу отцу — и тут же он получает «плохо» по контрольной по алгебре. «Это меня сильно подкосило». Ирина Дажина размышляет об Алексее Кара-Мурзе: ему 27, он старше других студентов, потому что в 1937 году был арестован как враг народа, просидел больше двух лет, потом выпущен как невиновный, восстановлен в комсомоле и даже руководит комсомольской организацией истфака. Она пробует поговорить с отцом, а он мрачнеет и уходит от разговора: «Не стоит, девочка, об этом…»

И всё равно люди живут так, как всегда живут весной. Элеонора Доброчаева 8 мая впервые в году садится на велосипед. Сначала у неё дрожат руки от волнения, потом она нажимает на педали и несётся вперёд «как вихрь». Она теряет по дороге шланг от насоса и ниппель, тащит велосипед домой, встречает Юрку, видит, что тот посмотрел на неё и улыбнулся. Лев Пошерстник 30 мая с часу до шести повторяет химию, до восьми гуляет, вечером снова занимается. Экзамены уже близко, но гулять-то всё равно надо.

Жизнь собирает воедино разные сюжеты. В один день человек может думать о починке сапог и засаливать мясо, в другой — писать письмо Берии, потому что «Колю не выпускают»; а в третий — готовиться к Пасхе и покупать ребёнку крашеное яичко.

Да, Первомай — не единственный праздник этой весны. За десять дней до него была Пасха. Праздник домашний, полускрытый, но для очень многих — важный.

В Москве Сусанна Мещёряк-Булгакова собирается с сыном в цирк. Ей нездоровится, но она не хочет лишать ребёнка обещанного веселья. До цирка они зайдут в баню. Дома она хочет накрыть белой скатеркой стол, купить маленький торт, колбасы, булочку, масло, конфет, устроить чай и так встретить Пасху. Мишуня получает крашеное яичко. И в конце этой приятной и уютной суеты — короткая молитва: «Господи пусть всем будет хорошо».

У Тихона Казакова Пасха лишь фон: «20.04.1941 года (Пасха). Международная обстановка усложняется. Германия бомбит Югославию. Мы заключили договор с Японией о невмешательстве в войну друг с другом. Народ стали собирать на сборы на два-три месяца. Я тоже жду». Пасха не отменяет войны и сборов, а стоит с ними в одном ряду.

И всё же весна расширяет пространство тепла и надежды. Весна долго не могла начаться, но всё же началась. И вместе с ней оживало что-то в людях. Пробуждается желание, пробуждается тепло, пробуждается земля. Расцветают цветы.

V

Впрочем, мы же знаем, что весна начинается не с цветов. Это почти награда за пережитое. Весна начинается с движения.

«Барышня! Сегодня замечательная погода. Такая весенняя солнечная и радостная-радостная! На нашей улице даже бензин в складе чем-то весенним пахнет».

Люди после зимы снова находят радость в том, чтобы выходить из дома. Это не всегда радость, не всегда прогулка в привычном смысле слова; чаще просто необходимость — в школу, на службу, к врачу, на реку за водой. Но в марте даже такой выход на улицы начинает значить чуть больше, чем зимой. Сезон ещё не раскрылся, снег лежит глубокий, по ночам ударяют морозы.

Пришвин наблюдает за тем, как воробьи начинают купаться в первой весенней воде. «Воробьи битком набились в этот след человека, купались, брызгались синими, красными и радужными каплями», дрались, чирикали, хохлились; на мгновение в брызгах даже вспыхивала радуга. Пока что весна помещается в след от сапога. Ну, не все сразу.

Весна появляется небольшими островками. Вода в следу. Луч света на крыше. Чёрная полянка на снегу. Капельки, которые к полудню собираются в углублениях. Человек ещё ходит в зимнем, но уже ждёт — и в этом ожидании меняется сам способ жить. Снег превращается в поверхность, на которой видны следы, тропы, проталины, будущие ручьи.

Весна не только возвращает людям право на улицу, но и напоминает о теле. Зимой оно было спрятано под бесконечными слоями тёплой одежды. Весной оно снова становится видимым. Тело хочет идти быстрее, танцевать, смеяться, быть увиденным. Человек выходит из дома, чтобы стать частью весеннего зрелища.

На танцевальной вечеринке Екатерина Овчинникова словно впервые видит собственное тело — благодаря чужим прикосновениям и взглядам. Она танцует без устали, крутится в своём чёрном платье, не пропускает ни одного кавалера. И смех, и танец, и желание — всё здесь слито воедино. Становится теплее — и люди начинают дольше задерживаться друг возле друга: наполняются клубы, дома культуры, комнаты в общежитиях и, конечно, парки. Новые темы для бесед и мучительных размышлений. Кто с кем танцевал? Кто кого проводил? Кто стоял у стены? Кто на кого смотрел? Кто исчез из праздничной колонны на Первомай — и с кем?

У Татьяны Горбачевой выпускной вечер превращается в праздник собственного тела. Она идёт без пальто, в чёрном крепдешиновом платье; рядом её подруга в фисташковом. Все её видят, любуются ею, она чувствует, что именно теперь она вошла в мир взрослых. На тёмной площадке зеркальной лестницы мальчик обнимает её и целует. Она сначала принимает поцелуй почти без сопротивления, будто ждала его, а потом спохватывается. Наверное, должна была сопротивляться? И всё равно этот первый поцелуй становится для неё потрясением: «О! Что было со мной?»

Но это у молодых.

У женщин иначе. У Марии Воробьёвой первомайский вечер с патефоном и танцами превращается в небольшую эротическую трагикомедию. Женатый знакомый кружит её в танце, зовёт выйти вслед за ним на улицу, обещает встретить её там. Она растерянно отвечает: «Не знаю». Он тут же нажимает: «А кто же знает?» Ещё не свидание, но уже сговор; не измена ещё, но её возможность. Потом всё портит жена: «Увязалась Галина Дмитриевна». Вечер вроде бы возвращается в обычное русло, но желание не исчезает. У двери, пока жена возится с ключом, мужские руки вдруг притягивают Марию сзади и страстно сжимают. Всё происходит так быстро, что она не успевает даже растеряться. А потом входит к себе в комнату усталая, почти безразличная.

Георгий Эфрон сгорает от желания. Ему хочется стать человеком, который может снисходительно кивать и говорить, что знает женщин. Разговор с приятелем о «резинках» становится для него сценой мужского самоутверждения. Он знает, где их достать, рассказывает другу Мите выдуманную историю о Вале, с которой будто бы уже переспал и потерял свой «цветочек». А Митя верит. «Это меня в его глазах возвышает».

Кто-то цветочки теряет, а природа находит. К концу весны наконец начинается цветение. В Одессе у моря рвали белый терн и бурячковую крапивку, на Дерибасовской цыгане продавали ландыши. Ещё позже зацвели каштаны и акация. В средней полосе России зелень долго мялась в дверях, появлялась робко, а потом проходит один дождь и вдруг все начинает пахнуть, белеть и густеть. К июню начинается настоящее буйство: густой аромат черёмухи после дождя, сирень, которую надо успеть сорвать, пока её не оборвали мальчишки, блестящая после дождя зелень. Весна 1941 года цветёт подснежниками, шиповником, вишней, грушей, терном, крапивкой, каштаном, ландышем, акацией, черёмухой и сиренью.

Цветёт неумолимо, не думая о прошлом и не страшась будущего.

VI

Июнь — месяц экзаменов и скорой летней свободы. Кто-то сдаёт механику на отлично, кто-то весь день дожидается аттестатов, едет за справкой в Пушкинскую библиотеку, а вечером стоит в Третьяковке перед «Боярыней Морозовой». Есть и те, кто после экзамена едет в Народный сад и восемь раз подряд катается на «американских горах». Вечером в саду «Профинтерн» толпа людей танцует под музыку и развлекается на аттракционах. В Мартышкине Зара Минц целый день валяется на берегу Финского залива, читает Маяковского, смотрит на Кронштадт и корабли. Злится, что её заставляют много есть.

Никто ещё не знает, что лето не состоится. В деревне после обеда льёт долгожданный дождь, крупный и тяжелый. Вечером в Москве мужчины играют в бильярд. В Одессе в консерватории играют Баха. В Кингисеппе — премьера в летнем театре.

21 июня ничем, ну буквально ничем, не отличается от остальных дней этого раннего лета. Тринадцатилетний Дмитрий Афанасьев едет из Ленинграда в Рождествено — у него с собой в сумке бутерброды и фотоаппарат. Нина Соболева идёт пешком по любимому маршруту на Петроградскую сторону, по пути садится в Михайловском садике и смотрит, как сквозь деревья просвечивают стены Михайловского замка. Максимилиан Штейнберг идёт к могиле Римского-Корсакова: куст бузины и клён разрослись, посажены розы и другие цветы. «Сегодня совсем летняя погода, и на кладбище хорошо».

Георгий Эфрон пишет длинное письмо Але, жуёт литовский шоколад, слушает лондонский джаз. Андрей Авдеев в лесу под украинским городом Баром принят в кандидаты ВКП(б) и записывает: «Самая счастливая дата в моей жизни».

В тихой южной ночи молодой офицер думает, что завтра у него начинается отпуск.

«Ночь стоит тихая, тёмно-синяя, южная… воздух прохладный, душистый.

Мы направляемся в сад…. Мы говорим о предстоящем отдыхе, о поездке в Крым…

Везде тишина, все хорошо, все благополучно».

#сенников #времена_года_на_кенотафе

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty