А где Гитлер?

— А где Гитлер?

Гитлера не стало. Я только отошла, буквально отпрыгнула с улицы в Дикси за кефирчиком, и всё, когда я вышла Гитлер уже исчез. Мой Гитлер пропал. Любимый мой, замечательный, фактурный, идеально попадающий в типаж Гитлер с математико-механического факультета, которого я разыскала сама, которому две ночи делала хьюгобосс из папиного пиджака. Восхитительный Гитлер с усами «Чарли Чаплин» за четыреста рублей. И Индира Ганди тоже исчезла, кстати.

— Ээй! Гитлер! Гитлер, ну, ребята, Гитлер, Ганди, выходите! Ваня Егоров! Ваня, а ты-то куда свалил, мудила, камеру же спиздят! Какой ты оператор после этого!

И тут я вижу, что во дворе кто-то сотрясается. Похоже на то, как Ваня Егоров сотрясается, когда ему надо в туалет во время съемки. Тогда я иду во двор и действительно нахожу там своего оператора.

— Они уже уехали? — спрашивает мой оператор. — Полиция?

Оказывается, пока я ходила за кефирчиком, приехал наряд полиции и Гитлера с Ганди забрали. А мой оператор Ваня Егоров, бросив и актеров, и камеру, спасся в тени двора.

— А ты не мог их хотя бы немножко задержать своим телом? Пока я не выйду из магазина? Где мне их искать теперь? Все их вещи и документы у меня! А Индира Ганди в гардину из столовой одета! В декабре!

— Ну как, ну как я их задержу, они же меня сами задержат. — Стонет мой оператор Ваня Егоров. — У меня приписного нет. Я из-за Гитлера в армию не хочу, у меня дед уже ходил.

Ох. Оставила его охранять камеру, а сама побежала по ближайшим отделениям и опорным пунктам. Куда государство забирает пойманных Гитлеров в наше время? Черт знает.

— Гитлера не привозили? Такого,  с розовыми щечками? Мы снимали кино, где Гитлер с Индирой Ганди идут по заснеженному Петербургу и обсуждают ценность человеческой жизни, а потом их обоих арестовали.

— Не привозили.

— А вот скажите как представитель системы: если бы вы под Новый Год арестовали Гитлера на улице Марата — куда бы вы его повезли?

Сказали адрес. Прибегаю. А там на крыльце сидит зареванная Индира Ганди и сморкается в гардину. А я так надеялась, что не придется ее стирать. 

 — Спасение прибыло! Индирочка, милая, прости я забыла, как тебя зовут, вот твоя куртка, надевай скорее. У тебя все хорошо? А где Гитлер?

— Они мне нахамили, потом смеялись надо мной, а потом дали подписать протокол, что я «гуляла, одетая в занавеску, в образе Инди Рогами», и я подписала, и там теперь моя подпись стоит, и я официально теперь Инди Рогами. И еще я очень замерзла, а мне даже бушлат не предложили. — Хлюпает носом Индира. — А на Гитлера они дело шьют.

— Чегооо? — На моего Гитлера! На моего стеснительного Гитлера с отделения чистой математики! Который в 19 выглядит на 35 без усов, и на 44 с усами! Моего Гитлера, который четыре раза отказывался, и которого я четыре раза убеждала, что другого такого Гитлера не сыскать, что такие Гитлеры рождаются раз в сто лет, что если он не будет Гитлером, то вместо него будет Гитлером кто-то гораздо хуже. Хуже как Гитлер, и как человек возможно тоже хуже. Такая ответственность перед Вселенной. Я моему Гитлеру своими руками свастику рисовала и папиным коньяком его поила, чтобы он камеры не боялся. Я его на Новый Год к себе позвала, чтобы он согласился 31-го декабря сниматься. Моим молоком вскормленного Гитлера хотите на кичу закрыть? Мы еще не весь матерьял отсняли!

Заходим в отделение. А там никого нет, только в клетке сидит Гитлер в трусах и сапогах и козявки ест.  Эх, жалко Вани Егорова нет, такая натура пропадает.

— Гитлер! Хороший мой. Они тебя не били?

— Не били. — отвечает Гитлер. — Только свастику отобрали. И мундир заставили снять. Сказали, что я оскорблял чувства людей и блокадников. А потом кто-то сказал «там шампунь открыли» и больше мной никто не интересуется.

— Мы этого, конечно, так не оставим. Мы добьемся резонанса. Вся пресса будет за нас. Я-Мы Гитлер. Вот, куртку надень. Индира, дай ему гардину срам прикрыть. Гитлер, ты пока сиди, пиши книгу. Я сейчас мэтру позвоню.

Эх, как же обидно. Мэтр — это наш мастер курса по режиссуре игрового кино. Фамилия его слишком известна, чтобы ее называть. Я так надеялась его впечатлить. Хотела, чтобы он покряхтел и сказал: «И особенно хочу отметить работу с изумительным Гитлером. Изумительным»  А теперь я впечатлю его телефонным звонком за три часа до Нового Года: «Здравствуйте, Сергей Эдуардович, я тут работаю над курсовой, и у меня арестовали Гитлера….Да... Можно, но Гитлер уж очень хороший, высокая ценность для искусства… Я понимаю, но это же потенциально скандал, историю нужно обязательно скрыть от глаз общественности. В ваших же интересах. Попробуйте нажать на какие-то педали. Я не знаю, нажмите на какие-нибудь. Да, разумеется, я понимаю, что вы меня ненавидите отныне и навеки. С Новым Годом.»

— С Новым Годом!

В отделение вошел Дед Мороз в красном тулупе с погонами полковника.

Мы помолчали. Гитлер робко встал и уронил гардину.

— Этот почему без штанов? — Строго спросил Дед Мороз. — Вы тут одни что ли?

— У него штаны отобрали, потому что он в штанах выглядел оскорбительно. А все ваши ушли бухать, вы идите к ним скорее.

Дед Мороз ударил посохом в пол и выматерился на полковничьем.

— Кто вас ведет?

— Я не знаю. Гитлер… Извините, я не помню как его зовут правильно. Ги..ээээ…Адольфушка, скажи, кто тебя ведет?

Но Гитлер ничего не отвечает. Он решает задачу, можно ли ему самовольно прикрыться гардиной, если у него представители закона забрали штаны. Тогда Дед Мороз краснеет от злости и говорит про своих коллег неприличное слово «пидарасы». Уходит с мизансцены, возвращается с ключами, отпирает клетку и выпускает Гитлера на волю.

— А можно я завтра зайду за его мундиром? Или после праздников?

— Пиздуйте отсюда! — говорит мне Дед Мороз.

И мы пиздуем. Гитлер идет по заснеженному Петербургу, в килте из занавески Индиры Ганди. За ним плетется  Индира в куртке и сапогах.

О ценности человеческой жизни никому говорить не хочется.

— Гитлер. — Говорю. — Я люблю тебя.