[9: ТЫ ПРОБУЖДАЕШЬ ВО МНЕ ЖЕСТОКОСТЬ]

Анджули Сарате-и-Салазар откинулась на спинку стула в комнате для допросов и изучала мужчину напротив. Эдмунд Бишоп. Пятьдесят два года. Рост пять футов семь дюймов, подтянутый, опрятный. Смешанного происхождения — черный и вьетнамец, информацию ей удалось извлечь только из его удостоверения личности и записей из системы опеки Мэриленда. Усыновлен в возрасте двух лет одной из тех приторно-милых белых семей, которые любят выставлять напоказ своих маленьких коричневых «сыновей», чтобы покрасоваться своей добродетелью. Биологические родители неизвестны. Хороший мальчик. Образцовый ученик, согласно заметкам из частых проверок социальных работников. Нервный, склонный к перенапряжению отличник. Окончил Университет Райса, а затем просто...

Исчез из поля зрения общественности почти на тридцать лет.

Большинство людей оставляют бумажный след, куда бы ни пошли. Операции по дебетовым картам, банковские счета, аренда, ипотека, миллион онлайн-аккаунтов в соцсетях или на Амазоне, или даже какой-нибудь нелегальный кредит до зарплаты. Кредитные карты, кредитные истории. Что-нибудь.

Всё, что они нашли на Эдмунда Бишопа при беглом поиске — это то, что он исправно обновлял водительские права и номерные знаки, его фото в DMV почти не менялось, если не считать тонких следов возраста.

У него не было даже ни одного штрафа за превышение скорости.

Цифровая криминалистика могла бы найти больше после того, как они уладят все необходимые юридические формальности для доступа к любым записям на его имя и номер социального страхования. Но у Бишопа даже не было с собой мобильного телефона, когда его арестовали. За последний час он отвечал только на вопросы «да» или «нет» — и ничего больше, и даже тогда — очень редко на те, что имели значение.

Нанимали ли вас устранять перевозчиков Мэриона Гарви?

Молчание.

Вас зовут Эдмунд Ричард Бишоп?

Да, мэм.

Вы приемный сын Марлен и Чарльза Бишопов?

Да, мэм.

Убили ли вы Деклана Лутца, Шери Хармон и Чанса Тейлора за то, что они владели жидким фентанилом, распространяемым наркоконтактами Гарви?

Никакого ответа. Даже звяканья наручников, продетых в крепление на столе.

Хотите поговорить со мной о коробке, которую мы нашли в вашей машине? О маленьком прозрачном флаконе, про который моя лаборатория, скорее всего, скажет, что это фентанил?

Нет, мэм.

Другой подход. Вам больно? Ваши травмы вас беспокоят?

Нет, мэм.

Другой — но такой же бесполезный.

Он был шифром, этот человек. Она пробовала прямые вопросы, наводящие вопросы, косвенные расспросы, чтобы заставить его проговориться, но он не сказал ничего, кроме «да, мэм», «нет, мэм» или спокойного, мертвого молчания. В холодном свете допросной его лицо было спокойным, почти невыразительным, глубокие морщины ложились на сильно рябую кожу теплого мягкого коричневого цвета с золотистым подтоном и множеством темных веснушек по всему лицу, нарушаемых белым пятном бинта там, где его висок ударился о руль при столкновении, и еще одним на затылке, где ударил Юн. Волосы были плотной шапкой мягких мелких кудряшек, седеющих на висках. Один глаз был спокойным, серьезным карим; другой блестел стеклянно и смотрел, казалось, сквозь нее в никуда.

Она постукивала кончиками пальцев по подбородку. Существовали и другие методы допроса, но она отказывалась их использовать. Она пыталась поднять этот департамент на ступеньку выше других, а не опускаться до их уровня, а это означало удерживать себя на более высокой планке. Никаких угроз насилия. Никакой лжи или манипуляций, чтобы вынудить к возможному ложному признанию. Никакого впечатывания его лица в стол и отказа позволить подняться, пока не расскажет правду.

И поскольку он не говорил, не казался даже испуганным или хотя бы отдаленно обеспокоенным тем, что сейчас сидит в наручниках и скоро его обвинят в убийстве первой степени и нападении на офицера, ей придется сделать это тяжелым путем.

Найти улики, где бы они ни прятались, и заставить их говорить там, где подозреваемый не будет.

— Могу я задать вам несколько личных вопросов, Эдмунд? — тихо спросила она.

Он склонил голову.

— Да, мэм, — сказал он почти учтиво. Таким он был всё это время. Всегда «мэм». Он напоминал ей некоторых из более тихих тиос и абуэлос из ее старого района — старая мировая джентльменская почтительность, «да, мэм» и «нет, мэм» на всё. Тихий и добрый. Тот, с кем можно оставить детей на пару часов, пока сбегаешь в магазин.

Не тот, кто хладнокровно убивает людей.

Она не могла позволить этому впечатлению обмануть ее. Это неприметное, мягкое поведение, вероятно, и позволяло ему так легко оставаться незамеченным, если он работал наемным убийцей последние тридцать лет. Ей просто нужно было найти трещину в его фасаде или, за неимением такового...

Никто не может быть по-настоящему невидимым.

Они что-нибудь найдут.

Что-то, что позволит прищучить не только его — даже если у них не было свидетеля самого выстрела, Малкольм и Юн застали его на месте преступления с поличным — но и тех, кто его нанял.

Боже, это будет грязно. И казалось, она только что слегка поцарапала поверхность. Бишоп был мелким симптомом, а не болезнью, и когда они найдут гниль в самом сердце заразы, она может просто поглотить полицию Балтимора прежде, чем они успеют ее искоренить.

Но в итоге это может привести к гребаному крупному аресту, а возможно, и к ее следующему повышению.

Она продолжала постукивать кончиками пальцев по подбородку, обдумывая следующий вопрос. Да или нет, ничего больше, иначе он не ответит. Наконец она спросила:

— Вы работали в «Hot Shots» последние двадцать пять лет.

— Да, мэм.

— Барменом.

— Да, мэм.

— И больше никем?

Молчание.

Ну ладно.

Она выпрямилась, подалась вперед, опираясь руками на стол между ними.

— Вас нанял Мэрион Гарви.

— Да, мэм.

— Сразу после колледжа?

— Да, мэм.

— Он платил вам наличными?

— Да, мэм.

— Этот бар — дыра, не так ли? Забытая забегаловка. Не такой, как остальные клубы Гарви. Повезет, если вы видели больше дюжины клиентов в день. Вам, должно быть, довольно быстро становилось скучно.

Ничего.

— И Гарви позволял вам жить в подсобке над баром, бесплатно.

Бишоп снова склонил голову.

— Да, мэм.

— Вам известно, что криминалисты сейчас обыскивают эту комнату в поисках доказательств того, что вас наняли для заказных убийств нескольких сотрудников клубов Гарви?

— Да, мэм, — сказал он, затем помедлил и тихо добавил: — Мне известно.

Умно. Уточнил это «да», чтобы при прослушивании записи его нельзя было истолковать как признание в причастности.

И первое, что она от него добилась, помимо «да» или «нет».

Но если она слишком сильно надавит на это слабое место, он, вероятно, просто спрячется еще глубже за своей стеной невыразительного спокойствия.

Она сплела пальцы, прижав губы к краю большого пальца, размышляя, затем спросила:

— Вы любили своих приемных родителей, Эдмунд?

Он моргнул, его плечи дернулись; на мгновение на его лице мелькнуло недоумение, отразившееся в голосе, когда он ответил:

— Да, мэм.

Она приподняла подбородок, указывая на его стеклянный глаз.

— Это врожденное? Отсутствующий глаз.

Вот оно — вспышка. Его глаза опустились, стеклянный отстал от живого на долю секунды, когда мышцы век заставили его имитировать живой глаз, который задумчиво уставился на стол.

— Нет, мэм.

— Это ваши приемные родители сделали это с вами?

Молчание. Более плотное на этот раз. Тяжелое. Его ресницы едва заметно дрожали.

— Поэтому, после того как вы сделали всё, что они от вас ожидали как от образцового ребенка, вы оборвали все связи и исчезли, как только закончили колледж? Так вы впутались в дела Гарви и его бизнеса? — Он всё еще не отвечал, и она продолжила. Она шла на риск, следуя своей интуиции, пытаясь поставить себя на его место — если бы она была маленькой коричневой девочкой, которую богатая белая семья взяла как аксессуар. — Вы, должно быть, ненавидели себя, сформированного этими людьми, которые даже не были вашей кровью. Они купили вас и использовали как куклу для своего удовольствия. Так что как только вы смогли вырваться, вы это сделали. Вы сбросили с себя того, кем они вас сделали, когда Гарви дал вам шанс быть...

— Никем, — мягко закончил он. — Он дал мне шанс быть никем.

Настоящие слова. Маленькие, но такие искренние. Честные.

Ей пришло в голову, не поэтому ли он отказывался отвечать на столько вопросов. 

Если честность значила для него так много, что он предпочитал молчание лжи, которая могла бы его погубить.

— Это снимает напряжение, не так ли, — сказала она. — Быть невидимым. Ни перед кем не отвечать. Даже Гарви не мог призвать вас к ответу, потому что вы были его маленьким грязным секретом. Если бы он на вас наехал, вы бы могли всё выложить. Так что вам оставалось просто... исчезнуть, пока вы были готовы время от времени делать для него небольшую кровавую работенку. Можно даже сказать, что он подготовил вас к этому, как ваши родители подготовили вас быть их маленьким символом. Но Гарви мертв. Так кто же теперь платит вам наличными, Эдмунд?

Он не предложил больше ничего, его взгляд был прикован к столу. Она уже приоткрыла губы, чтобы задать ему следующий вопрос, даже если он ответит только «да» или «нет», как вдруг он отвернулся — к зеркальному стеклу окна наблюдения. Хотя его выражение лица было спокойным прежде, теперь его накрыла какая-то странная пустота, смывая всё досуха, словно он возводил стену в ожидании дальнейшей атаки.

Еще один толчок, подумала она. Всего один.

— Расскажите мне об освежителе воздуха, Эдмунд, — мягко спросила она. — Такие вещи обычно признак серийного убийцы. Психопата. Но вы не психопат, не так ли? Вам не обязательно нравилось убивать. Это была просто работа. Но у вас всё равно был маркер. Сигнал. Закономерность. Зачем освежитель воздуха?

— Всё должно быть чистым, — прошипел он, внезапно и резко, его голова дернулась, прежде чем эта пустота снова опустилась. Он медленно, дрожаще вздохнул, глядя в пустоту невидящим взглядом. — Я... я не думаю, что хочу дальше говорить, мисс Сарате.

Анджули откинулась на спинку стула. Оставь это пока, подумала она. Оставь. Она не думала, что сейчас добьется от него еще хоть чего-то. Но надо еще немного покопаться, соединить нужные точки, посадить его на свидетельскую скамью, выложить улики...

Что им действительно нужно, так это хорошие свидетельские показания.

А Эми Уоллес, после того как ее осмотрели парамедики и отпустили, отказывалась говорить — заперлась наглухо, страх сковал ей губы. Внезапно она ничего не помнила о том, как смотрела в дуло пистолета, о каких-то фунтах давления между ней и смертью. Внезапно почти жертва говорила одно, а детективы Анджули — другое.

Кого бы Эми Уоллес ни боялась, они, по-видимому, были даже хуже Эдмунда Бишопа.

— Ладно, — сказала Анджули и встала, ее стул скрипнул, когда она отодвинула его. — Сидите тихо. Скоро кто-нибудь зайдет, чтобы проводить вас обратно в камеру.

Эдмунд Бишоп снова был безмолвен и неподвижен, его голова оставалась опущенной, пока он медленно, палец за пальцем, сплетал свои морщинистые, узловатые руки.

Анджули задержалась на нем на мгновение, затем развернулась и вышла из комнаты как раз в тот момент, когда один из патрульных высунулся из-за угла коридора.

— Эй, капитан. Вам звонят. Какой-то парень. Сказал, у него есть карточка Халаджи, но сержанта нет на месте, его рабочий телефон переадресует на вас. 

Она толкнула дверь, закрывая ее, и защелкнула замок за собой, затем взглянула на темную тень, застывшую в коридоре. Сон Чжэ Юн. Он стоял неподвижно, — внушительный силуэт, обрамленный светом из окна наблюдения, — выражение его лица было напряженным, руки скрещены перед собой в защитном жесте. Легкие ссадины покрывали его кожу — на виске, на челюсти, на костяшках пальцев.

— Пусть диспетчер переведет на мой мобильный, — сказала она.

Офицер кивнул, отдал честь и снова исчез за углом, оставив Анджули наедине с Юном. Она шагнула к нему, встала рядом, но он даже не взглянул на нее, даже не заметил ее присутствия. Она наблюдала за ним — за жесткой линией его бровей, за мучительной складкой его губ, за тем, как он смотрит в допросную, словно на самом деле не видя ее, — те несколько минут, пока в кармане не завибрировал ее телефон; она вытащила его и поднесла к уху, опершись плечом о край оконной рамы.

— Капитан Сарате-и-Салазар, полиция Балтимора, — сказала она.

— Э-э-э... — Нервный голос. Молодой. Мужской. Слова слегка невнятные. — Привет? Моя домовладелица с-сказала, приходили два детектива и проверяли мою квартиру, и хотела, чтобы я позвонил.

— Как тебя зовут, сынок?

— Крис Ромео.

Одно из имен из списка сотрудников Гарви. Анджули позаботилась сгладить голос, сохраняя тон спокойным, располагающим, дружелюбным. Этот парень звучал так, словно испугается и повесит трубку в ту же секунду, как подумает, что его в чем-то подозревают.

— Ты работаешь в нескольких ночных клубах, так?

— Д-да. — Он громко сглотнул. — У меня... у меня неприятности?

— Нет, Крис. Нет, — успокоила она. — Мои люди были там, чтобы убедиться, что тебе не причинили вреда. Чтобы защитить тебя. Ты знал, что несколько твоих коллег были убиты?

— ...да. — Крис выдохнул дрожаще, отчего телефон зашипел. — Он... он собирался убить меня тоже?

— Кто? — осторожно спросила она.

— Человек со стеклянным глазом.

Адреналин ударил жесткой порцией, обжигая живот; она напряглась, сосредоточившись на неподвижном мужчине, сидевшем расслабленно и пассивно в комнате для допросов.

— Крис, если бы ты увидел этого человека, смог бы ты его опознать? Ты знаешь его имя?

— Имени нет. Но... я знаю, как он выглядит. — С другого конца донесся шорох, звук нервных движений. — Он... иногда приходил ко мне в квартиру. Некоторые из нас держали — мы — мы должны были держать подставные телефоны. Он велел нам. И иногда нам приходят сообщения с неизвестных номеров. Когда перезваниваешь, никто не берет трубку, но там всегда адрес.

— И что находится по этому адресу?

— Посылка. Без маркировки. С красной наклейкой, чтобы мы знали — это для нас. Она... она обычно маленькая. — Он всхлипнул, и тут она поняла, что он так напуган, что плачет. — Я... я не должен больше ничего говорить...

— Всё в порядке. Всё в порядке, Крис. Человек со стеклянным глазом у нас под стражей. Он не может тебе навредить. — Но кто-то другой может, подумала она. Тот, кто дергает за ниточки Эдмунда Бишопа. — Ты знаешь, что было в посылках?

— Нет. Нам только сказали хранить их, пока он не придет забрать, и никогда не открывать.

— Хорошо. Это хорошо. Это полезная информация. Ты готов приехать в участок и дать письменные показания свидетеля?

В ответ — только громкие, неглубокие вдохи; она почти чувствовала туго натянутую, дрожащую струну ужаса, готовую лопнуть. Он повесит трубку и заляжет на дно, и она может больше никогда его не найти.

— Мы позаботимся о твоей безопасности, сынок, — сказала она. — Всё будет хорошо. Я могу прислать патрульную машину сегодня вечером, чтобы за тобой приглядывали, если тебе так будет спокойнее. Никто до тебя не доберется. И если ты ничего не знал об инкриминирующем содержимом этих посылок, тебя не привлекут за то, что люди использовали тебя через запугивание.

Молчание затянулось так надолго, что она почти решила — он повесил трубку. Затем:

— Я приеду.

Тихое, дрожащее, но согласие.

— Завтра утром подойдет? — мягко спросила она. — В половине девятого?

— Да. Вы... вы правда кого-нибудь пришлете? Защитить меня?

— Да. Они даже смогут сопроводить тебя завтра, чтобы ты не был один.

— Ладно. — Его голос окреп, но затем снова дрогнул. — Я... у меня все еще осталась последняя коробка.

— Принеси ее. Увидимся в половине девятого, — сказала Анджули.

Затем повесила трубку, закрыла глаза и безмолвно вознесла благодарственную молитву.

Это дело еще могло закончиться хорошо.

Она быстро набрала сообщение диспетчерской, запрашивая свободного офицера для сопровождения, затем снова прислонилась к стене рядом с окном наблюдения, взглянув на Юна.

— Это прошло удачно.

Он едва заметно напрягся — словно теперь, когда она заговорила с ним, она вернула его обратно в суровые края реального мира. Он окинул ее взглядом.

— Крис Ромео?

— С потенциально инкриминирующими показаниями и уликами.

— Ах, — сказал Юн так, словно ему было совершенно наплевать.

Потому что он всё еще был полностью сосредоточен на мужчине перед собой и словно не видел ничего больше.

Ничего, кроме человека, который сбил его напарника.

— Умно, — пробормотал он через несколько мгновений. — Попробовать через семью.

— По крайней мере, это выявило уязвимость. Но он не сломается легко или сразу. — Она сунула руки в карманы, покачиваясь на пятках, и тоже перевела взгляд на Бишопа. — Будем работать с ним медленно. Но даже если мы не добьемся от него признания, хорошие криминалистические данные и надежные присяжные сделают свое дело. У нас есть «Беретта», изъятая у него на месте, пуля из убийства Хармон, и теперь Крис Ромео придет давать показания. Этого достаточно, чтобы добиться обвинительного приговора — при хорошем баллистическом совпадении и положительном опознании Ромео в суде. Мы, возможно, даже сможем получить показания еще нескольких имен из этого списка.

— Но Эдмунд Бишоп — всего один человек.

— Я знаю. — Она вздохнула. — Отрубишь гидре одну голову — вырастут три другие. Но если мы сможем его расколоть, мы сможем убить всю гребаную тварь.

Юн наконец посмотрел на нее Его глаза были плоскими черными щепками. Он выглядел так, словно не спал несколько дней, каждая черта его лица была измождена и полна теней.

— То есть у нас пока недостаточно, чтобы привлечь Веллингтон по этому делу. Или Хуана.

— Даже близко нет. — Анджули покачала головой. — Мы направляем повестки на документы — банковские выписки, зарплатные ведомости бара, счета за телефон, всё, что может иметь значение — но сомневаюсь, что мы найдем что-то, указывающее на Веллингтон или даже на Гарви, если только Ромео не подкинет нам что-то. Бишоп занимается этим слишком долго, чтобы быть неряшливым. Но можно надеяться. Мы можем получить что-то из обыска на автостоянке. Будет легче найти что-то значимое, когда Сэйд верутся в офис.

Что-то в выражении Юна потемнело.

— А когда они вернутся? — холодно спросил он, снова уставившись на Бишопа. — В офис.

— Когда вернутся из поездки к семье. Они не уточнили, придется ли им продлевать отпуск, если что-то случится.

— Вот как.

Легкая сардоническая нотка, скептическая, и Анджули задалась вопросом, сколько же на самом деле знает Юн. Были части его прошлого, в которые даже она не была посвящена — вещи, вычеркнутые из его личного дела ФБР, вещи, слишком сильно напоминавшие ей о том дне, когда начальник полиции прибыл с сопровождением ФБР и Сэйдом на буксире, а это маленькое жизнерадостное чудовище казалось совершенно невозмутимым, хотя агенты смотрели на них так, словно ожидали, что придется стрелять в любую секунду. Анджули практически стерла тот разговор — состоявшийся за запертыми дверями — из своей памяти, чтобы, если спросят, ей никогда не пришлось рассказывать.

Но в полиции Балтимора накапливалось слишком много секретов, и она начинала подозревать, что сам Юн мог быть одним из них.

И все же нетрудно было заметить, что сейчас Юн был озабочен, встревожен, его мысли витали где-то далеко, не с ней и даже не с Бишопом. Она откинула голову назад, изучая его профиль, а затем сказала:

— Ты не хочешь сейчас здесь находиться.

Юн приподнял бровь.

— Нет?

— Нет. Здесь ты ничего не можешь сделать. И я знаю, где ты предпочел бы быть.

Она переложила одну руку из кармана брюк в карман пальто и достала телефон Юна. Она забрала его с места преступления после того, как криминалисты подтвердили, что он не принадлежит Бишопу. Экран тонкого HTC был полностью разбит, словно его с силой швырнули об асфальт.

Юн вопросительно наклонил голову. Его плечи дернулись, когда взгляд упал на телефон. Он молча уставился на него, в выражении его лица было что-то странное, какая-то непроницаемая тяжесть и... что-то еще. Что-то, чего Анджули не могла точно определить. Но она почти подумала, что он выглядит...

Потерянным.

Он не потянулся за телефоном. Скорее, едва заметно отступил назад. Она вздохнула.

— Нет ничего плохого в том, чтобы тебе был небезразличен твой напарник, Юн. Но если я когда-нибудь еще увижу, как ты набрасываешься на подозреваемого вот так, то даже дисциплинарного слушания не будет — твоя задница вылетит за дверь, и тебе предъявят обвинение. У нас в департаменте так не делают. — Она дернула подбородком в сторону двери. — Иди. Я продолжу работать с Бишопом. Ты слишком эмоционально вовлечен, чтобы его допрашивать, а мне нужно держать руку на пульсе, чтобы усмирить отдел по борьбе с наркотиками. Так что иди. Будь там, где хочешь быть.

Юн по-прежнему молчал. Он был таким же шифром, как и Эдмунд Бишоп, его молчание было стеной, к которой Анджули не знала, как подступиться. Но спустя долгие мгновения он потянулся за телефоном, его пальцы едва коснулись ее, прежде чем он отдернул руку, уставившись на устройство на своей ладони с плотно сжатыми губами.

— Иди, — сказала она.

Не проронив ни слова, Сон Чжэ Юн развернулся и зашагал по коридору, только пола его пальто мелькнула за углом, когда он ушел, даже не оглянувшись.

Анджули стояла одна в коридоре еще долго, даже после того, как Эдмунда Бишопа увели из допросной.

Всё рушилось и бурлило.

А она, застигнутая в центре катастрофы, гадала — могут ли камни утонуть.