{9} Стратегия Эспецифизма

36. Может ли это быть наш момент?

Всё сказанное подводит нас к вопросу о роли либертарной политической организации в этот исторический период: её стратегии, её форме организации, её способу присутствия в настоящем. «Авангардные» партии, те, что «представляли» пролетариат и народ, похоже, находятся в банкротстве как никогда. Если взять нашу Латинскую Америку в последние десятилетия, есть богатые примеры того, как эти партии были в стороне или воспроизводили позиции господствующих сил, в различных радикализованных движениях и выступлениях, которые проводили низы, в значительной степени движимые широкими социальными организациями. Боливия была самым показательным примером. Но мы знаем, что это был не единственный пример, что эта ситуация была рекой, протекавшей по разным точкам нашей карты.

Однако народные движения, в то же время, когда они являются главными действующими лицами значимых социальных и политических противостояний и выходят за пределы позиций партий «левых», в определённые моменты ослабевают и оставляют пустоту, которая вскоре заполняется старыми знакомыми. Есть те, кто оценивает эту пустоту почти всегда исходя из логики отсутствия авангардных партий, которые предлагали бы занять пространства в государстве, чтобы начать оттуда процесс преобразований. Стоит сказать, что эти люди анализируют или предлагают такого рода вещи, исходя из той же логики, которая привела к тому, что «левые» партии оказались в стороне или не признавали того, что эти народные пути являются правильными.

Почти никто не говорит о том, что речь идёт о совершенно ином способе ведения политики и ином понимании политической организации. Какую роль должно играть политическое сегодня, учитывая весь наш исторический опыт? Мы считаем, что старая модель «приводного ремня» больше не работает. Работает другая модель, использующая другую логику о которой мы уже говорили – организация как «маленький мотор». Роль организации, безусловно, остаётся важной, и она отличается от роли общественных[массовых] организаций. Но сегодня нам нужно гораздо точнее определить, какова её область действий и какие практики ей соответствуют. Это одна из наших задач.

И нам кажется, что именно анархизм созвучен этим движениям и что он в общих чертах отстаивает именно такую общую стратегию и такие политические действия, которые необходимы как итог этих процессов.

37. Вооруженная борьба FAU

ФК – Имела ли FAU, наряду с другими видами деятельности, особую задачу вооружённой борьбы? Вызвало ли это значительные организационные проблемы? Претерпела ли структура организации важные изменения?

ХКМ – Это важная тема, и её следует рассматривать в связи с внутренней организацией, подготовкой и обучением активистов в рамках исторических условий, которые необходимо было преодолеть. Известно, что эспецифистские организации, как и другие, имеют такие документы, как Декларация принципов и Организационная Хартия.

Политико-социальные направления работы и опыт воплощают эти направления в различных социальных сферах, и вместе с важными ситуативными изменениями это приводит к тому, что Организационная Хартия время от времени изменяется. Декларация принципов организации в один период также не остаётся неизменной после нескольких лет активистской работы. Но, в целом, у меня такое впечатление, исходя из нашего опыта, что она менее нуждается в изменениях. Это также зависит от того, как составлена Декларация принципов. Если в Декларации принципов прописаны вещи, которые зависят от текущей ситуации или от конкретных исторических периодов, то её придётся пересматривать чаще. Общие принципы корректируются, развиваются, обновляются в зависимости от прогресса знаний, но, как правило, в более медленном темпе. Существуют идеологические, а не теоретические элементы, которые держат нас вместе, составляют нашу коллективность, которые включают в себя наше общее воображение, мировосприятие и чувство сплочённости и которые, даже не будучи догмами, дают нам уверенность в избранном пути и поэтому не сильно меняются.

В любом случае, эти инструменты, которые находятся в связи со всем комплексом задач, не были задуманы как средства, но как часть общего представления о динамике активистской деятельности. Это положения, которые являются составными элементами организованного анархизма и имеют ту же ценность, что и другие элементы. Мы знаем, что в нашей либертарной среде существует давний спор о том, является ли организация лишь средством или нет. Рассматривать организацию только как средство, для нас, означает отделять практику от способа её осуществления; позиция, которая влечёт за собой серьёзную проблему.

Но я остановлюсь подробнее на вашем вопросе. Включение специального вооружённого аппарата для регулярных операций требует ряда методов, соответствующих специфике задач, которые необходимо решать и выполнять. Кроме того, и это вопрос фундаментальный, его существование оказывает влияние на всю организацию. Это не просто добавление ещё одного вида деятельности к тем, которые у организации уже есть. Это означает перестройку всей организации, чтобы её остальные виды деятельности были последовательно вписаны в стратегию и, естественно, в общую идеологию, охватывающую этот комплекс социально-политических действий.

В этом конкретном аспекте вооружённых действий FAU не начинала с нуля и не присоединялась к моде на партизанскую борьбу, которая называлась «фокизмом». Она не начинала с нуля, потому что анархизм уже имел целую историю вооружённого прямого действия, очень плодотворную: героическую, возмездия, экспроприаций, жестоких и кровавых столкновений с репрессиями. Если говорить кратко, борьба и революционные попытки анархистов были очень важны в истории, например, Чикагские мученики, Сакко и Ванцетти, Испанская революция, Железная колонна Дуррути, а также здесь, в Рио-де-ла-Плата, Трагическая неделя, борьба и резня в Патагонии, рабочие-мстители, казнившие палачей… Список был бы очень длинным, но я хочу лишь привести несколько примеров.

Эти примеры не были абстрактными, они были частью воображения и чувств значительной части активистов, основавших FAU; жестокие преследования, тюремные заключения, убийства анархистов, казни и «исчезновения». Этот мир не был им неведом. Многие из этих событий были темами регулярных бесед в различных центрах анархистской деятельности, иногда во всех подробностях, но не только на формальном уровне, в пропагандистских материалах или дебатах. Их также рассказывали в братских беседах товарищи, знавшие или участвовавшие в подобных мероприятиях: испанцы, обосновавшиеся в Уругвае, участвовавшие в Испанской революции; экспроприаторы, пережившие пытки и долгие тюремные сроки; рабочие, жестоко преследовавшиеся и подвергавшиеся пыткам в Аргентине и отчасти в самом Уругвае.

Мы осознавали, что борьба отнюдь не легка и что революция не произойдет вмиг. Партизанские течения, возникавшие в то время, имели иное представление о враге, и были даже те, кто думал и даже говорил, что революция уже близко. Марксизм в Латинской Америке имел совершенно иную историю и мировоззрение, почти не имевшее точек соприкосновения с нашим. Марксисты в то время ориентировались на кубинскую революцию, которая была нетипична для линии мирного сосуществования, защищаемой коммунистическими и левыми партиями континента, которые и составляли основную марксистскую силу.

Поэтому автоматический перенос партизанской стратегии, выраженной в «фокизме», никогда не разделялся нами. Мы видели вооружённую борьбу по-другому, в иной исторической перспективе. Мы очень хорошо помнили историю наших стран. Как не было совпадения, так не было и конфликтов с теми, кто посвящал свою жизнь стратегии, отличной от нашей. Мы шли разными путями и часто координировали отдельные технические действия.

Я расскажу об этом чуть подробнее, не просто ради праздного размышления, а потому, что в определённых либертарных кругах нас отождествляли с «фокизмом» или «герильей», как говорили, но это никогда не было так; это ошибочное представление.

Решение о создании вооружённого аппарата не было принято в одночасье; ему предшествовал целый процесс. В нём постепенно адаптировались организационные формы, инфраструктура для чрезвычайных ситуаций, альтернативные места, где будут действовать товарищи из профсоюзной и социальной сфер в публичной среде в период преследований, установление критериев и основных механизмов безопасности как для публичной, так и для той активности, которая уже вела вооружённую работу или более брутальную поддержку профсоюзной среды.

Это начало оформляться в 1962 году. В 1963 году процесс немного приостановился, поскольку, когда встал вопрос о необходимости адаптировать общую структуру организации для функционирования в надвигавшихся тяжёлых временах, которые мы предвидели, возникла группа товарищей, которые не согласились, поскольку у них уже было другое стратегическое предложение, в основном основанное на ненасилии. Они полностью не согласились с нашим решением. Это было одной из причин раскола с некоторыми товарищами из FAU в 1963 году.

Затем FAU продолжила работу по корректировке Организационной Хартии в соответствии с оценкой предстоящей ситуации, которая, как мы ожидали, должна была ухудшиться. Ясно, что это требовало финансов, и для этого проводились экспроприации, в основном банков. Таким образом, нашаОрганизационная Хартия в итоге сохранила важную часть почти нетронутой, но также включила новую часть, которая касалась новых органов, комиссий, секретариатов и функций, чтобы организованно покрыть весь комплекс запланированных мер.

Существовала логика, которая настойчиво говорила нам, что если анализ ситуации предполагает определённые действия, мы не можем после того, как мы это узнали, говорить такие вещи, как: «Хорошо, но мы не можем взяться за многие из этих задач, потому что они меняют наши принципы и влекут за собой риски отклонения». Если бы мы так поступили, мы бы объявили о нежизнеспособности анархизма как социального течения, стремящегося преобразовать систему. Мы бы похоронили анархизм или оставили его как далёкую ссылку на прошлое.

В то время, как и сейчас, мы смотрели на вещи таким образом. У нас есть проект и мы осуществляемего, проект, который, как мы верим, соответствует народным требованиям; в противном случае мы оставляли быпространство для других, с иными политическими концепциями. И назад дороги нет.

В то время организация уже нуждалась в создании вооружённого аппарата, для различных функций, а также для роста. Чтобы направлять симпатии и борьбу, которые доходили до нас, чтобы продвигать инициативы определённого масштаба, чтобы делать новые организационные шаги, и всё это также немедленно требовало определённой суммы денег. Конечно, это не было приоритетом Народной революционной организации (OPR), особенно если учесть момент её наибольшего развития. Однако это была одна из задач, которые предстояло решать на постоянной основе, и изначально она была приоритетной по указанным причинам.

Репрессии в то время были высоки, поскольку партизанское движение Тупамарос уже действовало, и это требовало соответствующей технической подготовки наших людей, чтобы они могли выполнять свои задачи и выжить в этом процессе. Сотрудничество в проведении определённых вооружённых акций в тех репрессивных условиях уже не работало. Основу вооружённого аппарата составляли рабочие, которые вложили значительные средства в свою подготовку и делали это с большой скромностью и ответственностью, понимая, что некоторые вещи будут осваиваться по ходу процесса.

Однако, я полагаю, ваш вопрос больше касается теоретического аспекта, связанного с организационной формой – в данном случае, Организационной Хартией, – который устанавливал органы, функции, права и обязанности товарищей-активистов.

Мы стремились не оставлять открытых вопросов по важным темам, чтобы они не могли породить бесконечные сомнения. Специальные органы и конгрессы решали любые разногласия в толковании или недостаткахХартии. Мы всегда считали, что коллектив должен заниматься этими вопросами.

Дискуссии, различные точки зрения, смена мнений происходили, в основном, в рамках политического и социального анализа. И это было, и всегда будет, очень конструктивно; выработка культуры серьёзного анализа и обсуждения не является второстепенной задачей политической организации.

Важно упомянуть, даже без должного углубления, что OPR (вооружённоекрыло) не обладала стратегической независимостью. То есть она не решала, проводить ли экспроприации, похищения и так далее, это решала политическая организацией через орган, который её представлял и был коллективно признан. Эта модель отличалась от практически всех других партизанских движений в Латинской Америке того времени, за исключением чилийского Движения революционных левых (MIR), которое можно считать партией; но, следует уточнить, марксистско-ленинской партией с соответствующим централизмом.

38. Как работало боевое крыло FAU

ФК – Существенные различия OPR по сравнению с фокизмом понятны. Не могли бы вы рассказать подробнее о том, как была организована и действовала эта вооружённая структура? В рамках нашей либертарной концепции, как рассматривалось функционирование вооружённого аппарата?

ХКМ – Это было большой заботой с самого начала регулярной деятельности OPR. Либертарный опыт в этом смысле был очень мал. Не в отношении самого действия, это ясно, а в отношении вооружённой прямой работы в рамках организационной структуры и в должной связи с общей стратегией, с ответственностью, самодисциплиной и дисциплиной. Процесс, в котором группа товарищей действовала как ещё одна часть организации и брала на себя обязательства по коллективным решениям, в которых они участвовали наравне с другими товарищами.

Есть один товарищ, Кармело, который сидел в тюрьме в другой стране и там, в заключении, в течение многих лет общался с товарищами из других организаций. Он рассказывал нам, что активисты из других организаций находили странным и одновременно интересным то, как мы подошли к вооружённой борьбе.

Кармело – старый товарищ, очень опытный и хорошо подготовленный в теоретико-политическом плане. Уже много лет он хочет написать более развёрнутую работу на эту тему, дополнив то, что я кратко изложил в четвёртом томе «Acción Directa Anarquista: una história de FAU». Значит, эта тема нам по-прежнему важна, и когда-нибудь у нас будет более подробный материал по ней. А пока я обращусь к уже упомянутой книге.

Без сомнения, вооружённая борьба – это задача, которая может привести ко многим отклонениям, а также к тому, что на вещи будут смотреть с иной, чем наша, точки зрения; в некоторых случаях, что ещё хуже, она может порождать поведения, с которыми мы не имеем ничего общего и которые являются полной противоположностью тому, чего мы хотим в нашей борьбе.

Но, как я уже говорил, не существовало анархистского священного камня, из которого мы могли бы извлечь указания и рекомендации. Нам приходилось экспериментировать, руководствуясь фундаментальными аспектами нашей идеологии. Это был вызов, но в то же время и настоящая политическая обязанность.

Часто говорилось: «Надо быть осторожными, чтобы не потерять смысл вещей. Определённые ценности, которые для нас фундаментальны, не должны быть оставлены на пути. Это деятельность, которая может привести к серьезным искажениям и иметь тяжелые последствия».

Даже не нужно говорить, что эти предосторожности основывались на нашей либертарной концепции и известном опыте, как историческом, так и недавнем, который происходил в партизанских движениях, существовавших во многих странах.

Можно сказать, что существовала либертарная концепция того, как должна осуществляться эта вооружённая деятельность, которая делала свои первые шаги. Существовал комплекс идей, который, как мы полагали, мог придать этой работе отличительный характер, основанный на классической концепции и практиках. Нам нужно было проводить эксперименты, основываясь на определённых критериях нашей либертарной матрицы.

Для начала, мы придавали большое значение используемым словам, которые были связаны с необходимыми функциями, из-за этой магической связи между словами и вещами. Вместе со словом приходит и содержание, а также и отклонения. Никаких «шефов» нигде; товарищи с определёнными обязанностями должны были называться «ответственными». Это было решено, установлено и практиковалось.

Таким образом, в деятельности OPR никогда не было начальников или командиров. Были ответственные, и содержание этого давало совершенно иные результаты. Ясно, что вместе с этим были и другие вещи, которые составляли единство в этой попытке создать культуру сопротивления начальству и милитаризму. Наряду с различными повседневными практиками, внутренне связанными идеологией, мы уделяли первостепенное внимание подготовке товарищей; у нас была широкая подготовка.

Я расскажу сначала о некоторых из этих маленьких повседневных практик, которые так помогали в подготовке; ежедневных практиках, которые столь эффективны.

«Самокритика и ценности не должны быть пустыми речами, оторванными от того, что мы делаем каждый день» – Это говорилось, чувствовалось и делалось.

Проблема ценностей переживалась ежедневно. У каждой ячейки OPR была оценочная карточка, где оценивалось поведение активистов. Такая оценка проводилась регулярно – раз в месяц или раз в два месяца. Ячейка оценивала себя сама, и в ходе этого процесса анализировалась работа как ответственного ячейки, так и ответственного лиги (лига – это структура из трёх ячеек). 

Оценочная карта содержала такие ценности, как солидарность, братство, скромность и способность к самоотдаче, которые предшествовали оперативной «военной» способности, которая, конечно, также оценивалась должным образом.

Это имело очень положительные результаты. Прежде всего, критика и самокритика не были пустыми словами, не были тем, о чём говорили, но не делали. Таким образом, все были с этим согласны, это было нормальным и совершенно естественным, что ответственного могли подвергнуть сомнению и даже попросить сменить должность.

Таким образом, происходил разрыв с произвольными властными механизмами, которые, видимо или невидимо, в итоге порождают порочные практики. Существовала явная тенденция минимизировать и обесценивать такие вещи. Это был процесс, требовавший значительной работы, поскольку такое не происходит автоматически. По крайней мере, в этой «западной, христианской и капиталистической» культуре вопрос власти и превознесения эго никогда не следует упускать из виду. Безусловно, не одно и то же – усиливать эти механизмы и бороться с ними.

«Товарищ ответственный за лигу должен сильно вырасти. Со скромностью у него проблемы». Такие замечания от рядового члена ячейки были обычным делом и воспринимались положительно. И поскольку это было реальным правом, а не пустой формальностью, коллектив становился сильнее, а ответственному было всё труднее оставаться на своей позиции, если он действовал произвольно. 

Это было не похоже на ситуацию, когда начальник вдруг решает стать справедливым и говорит: «Давайте проведём критику и самокритику». Потому что обычно в таких случаях люди, боясь последствий, просто делают вид, что участвуют, а на деле всё остаётся по-старому. Как шутливо говорят в некоторых случаях: «Любая критика, которая говорит, что всё в порядке, приветствуется».

Важно отметить, что ежедневное следование этим ценностям не заставляло нас забывать о том, что эта деятельность имеет свою особую природу и требует особого подхода. Существовали чисто исполнительные инстанции и постоянные задачи, которые должны были выполняться определённым образом. Например, никто не ставил под сомнение, что в момент операции именно ответственный принимает решения по проблемам, которые могут возникнуть и которые, возможно, не были учтены в предварительном планировании, то есть по непредвиденным обстоятельствам. Это не время для собраний.

«Да, деятельность может быть технически военной, но мы должны привыкнуть как можно меньше упоминать это слово. Мы должны использовать такие термины, как революционное политическое действие», – говорил Херардо Гатти на одном из руководящих собраний FAU.

С такими подходами постепенно создавались важные культурные зачатки, которые материализовали ценности, которые мы ставили во главу угла. Создавались привычки, которые позволяли активисту ясно видеть свои права и обязанности. Многие вещи начинали казаться «естественными». Быть авторитарным, произвольным, не иметь скромности, солидарности – это не проходило незамеченным и никогда не терпелось в молчании.

Термин «команданте» использовался только в шутку. Существовала идеология, которая двигала и вдохновляла всё это. Некоторые товарищи были воспитаны на рассказах об эпизодах борьбы, требованиях свободы, будущих обществах, которые будут справедливыми и человечными, основанными на уважении к людям.

Отвергались все механизмы власти, требующие подчинения, которые прославляют власти и героев-картонок. Полностью отвергались инструменты превращения людей в бездумные автоматы на службе сильных мира сего, такие как репрессивные аппараты. Правда в том, что в рамках той культуры быть похожим на военного никому не льстило.

Это была либертарная среда. Оттуда исходила необходимость не производить солдат революции, а революционных товарищей. Существовало сильное сопротивление милитаристским отклонениям и авторитарным практикам. Поэтому было нормально, что вооружённый аппарат был подчинён политическому; что вещи делались в соответствии с общей стратегией организации, её оценками ситуации. Ни само оружие, ни высокомерие, которое часто с ним связано, не могли здесь укорениться. В этой среде не было места культу оружия.

Эффективности, развитию и результативности конкретной вооружённой работы мешали ли такие принципы как: особый подход к дисциплине и самодисциплине, принцип первостепенности коллектива, отсутствие милитаризма, уважение к активисту как к человеческому существу, равное обращение, неприятие авторитаризма? Могу утверждать, что нет.

Даже учитывая краткий период этого опыта, мы можем сделать много выводов.

Ни в коем случае нельзя сказать, что всё работало идеально. У меня нет желания идеализировать этот вопрос. Но, учитывая ошибки и проблемы, с которыми мы сталкивались и которые стремились преодолеть, мы видели, что мы становились только эффективнее, а выполнение задач – надёжнее и качественнее. Мы видели, что самодисциплина и убеждённый товарищ творили чудеса. Даже при больших ограничениях и нехватке ресурсов всё работало. Были самоотдача, готовность, способность каждого решать вопросы; был приемлемый уровень преемственности и роста.

Фоменто (Федеральное собрание), Агилар (орган, отвечающий за вооружённую часть), Лиги (колонны, состоящие из трёх ячеек по пять членов в каждой) и Ячейки (базовый орган из пяти членов) смешивались и создавали иную культуру вооружённого активизма. Она не имела в качестве ориентира то, что возникало в тот исторический момент, что распространялось по континенту[фокизм] и чему сильно подражали; несмотря на великий и достойный уважения героизм, это не имело ничего общего с нашими целями.

«Мы должны сами создавать то, что нам нужно, исходя из наших собственных представлений, но при этом не отрываясь от истории этого места и наших идей. Бездумно подражать другим – плохая идея» – так считало большинство. 

Создавалось нечто, что не могло быть осуществлено указами, решениями собраний или хорошим управлением. Развивалась способность к размышлению и реальному участию активистов, так что это создавало любовь и понимание защищаемого дела.

Очевидно, этот опыт, помимо того что был кратким, имел проблемы. Однако он убедил нас в одной вещи: можно развивать либертарную «военную» деятельность, и что заблуждение – считать, что такую работу адекватнее и лучше всего организовывать через авторитаризм и иерархию. «Организация должна иметь ценности, которые предвосхищают то, что мы хотим завтра». Это всегда утверждалось и направляло все наши задачи.

39. Подготовка активистов боевого крыла. «Школка».

В отношении подготовки активистов, развитии их способностей анализировать, есть конкретный опыт, позволяющий глубже понять эту ситуацию: «Школка».

Эта деятельность стала известна под этим уменьшительным названием, возможно, задуманным для того, чтобы лишить её торжественности. Мы стремились согласовать ее с представлением о скромности, так подчёркиваемой в ячеечных оценках. Что такое Школка? Это был опыт, проведённый с молодыми членами OPR, которые брали на себя большие обязанности. Он охватывал деятельность по передаче знаний по различным темам: философия, психология, история, педагогика. Школка стремилась порождать дискуссии и размышления на эти темы. Несколько специализированных товарищей, в основном преподаватели, отвечали за процесс обучения.

Мероприятие проводилось регулярно и непрерывно, давая плодотворные результаты. Нандо и Сильва были двумя его главными вдохновителями.

Чтобы понять, какое значение придавалось задаче обучения, необходимо вернуться к политическому контексту, в котором она проводилась. Это было время, когда репрессии были повсеместны. Постоянное патрулирование на улицах, преследования, вторжения в дома и наблюдение за подозрительными местами. В таких условиях было необходимо собирать членов вооружённого аппарата, которые не принадлежали к одной лиге, специалистов и учителей. В то же время важно было заботиться об общей безопасности и о том, чтобы товарищи не знали друг о друге больше, чем нужно.

Кроме того, дом, где действовала Школка, был незнаком почти для всех. Это требовало дополнительных усилий, так как нужно было доставлять товарищей, убедившись, что они не знают, где находятся. Встречи проводились с активистами в капюшонах, скрывавших их лица. Но все были убеждены, что цель стоит усилий и риска.

Эта инициатива возникла в Фоменто (Федеральноесобрание), руководящем органе FAU. Даже не потребовалось много обсуждений, так как по этому вопросу был консенсус. Это был тот тип задач, который предусматривался, поскольку подготовка активистов всегда приветствовалась. За этим стояла целая история. Лишь Сильва – тот, кто потом стал одним из главных энтузиастов этого дела, – поначалу сомневался. Его вопросы были примерно такими: не будет ли эта задача более подходящей для несколько более позднего времени? Будет ли отдача, которая оправдает усилия? Видят ли товарищи из OPR, которые будут участвовать, в этом необходимость?

После устранения сомнений мы решили продолжить деятельность, которую должен был организовать Рохелио. Нандо проводил первую часть, формируя ячейку, которая будет работать с ним, и создавая группу, которая будет разрабатывать тесты, которые затем будут применяться ко всем членам OPR. Затем эти тесты будут обсуждаться на совместном собрании.

Товарищ Нандо был психологом, считавшимся специалистом высочайшего уровня, человеком с прекрасными человеческими качествами и который умел находить общий язык с людьми. Другие товарищи, которые тогда составляли с ним ячейку, также были профессионалами. Эта группа интенсивно и непрерывно работала над разработкой и применением тестов. После завершения этой части были проведены регулярные коллективные собрания, на которых обсуждались различные другие вопросы.

Результаты этого опыта были признаны очень хорошими. Но об этом лучше предоставить слово одному из участников, «ученику», который с энтузиазмом включился в это мероприятие, рабочему, кажется, из текстильной отрасли.

«– Рубен, что ты помнишь о Школке?– Первое, что помню, был тот процесс психологического тестирования, которому мы подверглись. Я помню, что это происходило в течение нескольких дней в амфитеатре больницы и включало наборы тестов, рисунков, историй, карт. Все тесты, которые тогда применялись, а потом анализировались и обсуждались товарищами, были построены на критическом подходе к психоанализу. И это было важно.Марксизм, как известно, никогда не обращал внимания на эту перспективу, приравнивая её к фармакологической психиатрии. Для меня этот опыт был очень значимым – он открыл передо мной целый мир книг и идей, о которых я раньше не задумывался. Затем, когда школа заработала, выяснилось, что результаты тестов были впечатляющими, поскольку они совпали, как мы увидели позже, с 90% оценок.Тесты были только введением. Затем рассматривались теоретические и практические вопросы. На практике давались первые представления о взрывчатых веществах, оружии и тактике. Я также помню, что обсуждались исторические и философские вопросы, и я помню диаграмму с квадратом, который можно было вставлять и вынимать, и целую дискуссию о науке.Школка также стимулировала активистов читать самостоятельно, по собственной инициативе. Если сравнивать её с школами кадров в Аргентине и других местах, то Школка не имеет с ними ничего общего. Например,[марксистско-ленинская]Революционная рабочая партия (PRT) Аргентины была очень идеологизирована, и в вопросах оружия было много лирики. Монтонеры[левоперонистская партизанская организация 1960-1980-х годов]вкладывали много средств в военную подготовку и мало в идеологическую. Школка охватывала широкий спектр вещей. В любой системе образования всегда есть связь, основа передачи знаний.Другое, что я помню, это то, что наборы тестов использовались критически. Потому что, если бы это было не так, если бы их интерпретировали стандартно, мы все были бы сочтены неприспособленными психопатами. Специалистам приходилось переоценивать все тесты с этим другим критерием[идеологией и жестоким контекстом], и это было очень тяжелая работа. Все очень старались, чтобы Школка функционировала как надо.Я бы ещё добавил, что, сравнивая то, что я помню о Школке, с аргентинским марксистским опытом, я смог яснее понять Школку – как в её скромности, так и в её величии; как в её психоаналитических техниках, так и в её человеческих заботах и философских сомнениях.То, что только классовая борьба движет историей, может утверждать только марксист. Было хорошо наполнить голову сомнениями и уверенностями, исходя из которых мы судим о жизни. Это и есть тот замечательный аспект системы образования Школки».

Заключение

ФК – Ещё один важный вклад нашего течения в анархизм – это отношение к активистскому долгу и преданности делу в рамках анархистской политической организации. Не могли бы вы рассказать, почему эти аспекты так важны для революционного проекта преобразований? И последнее: какой термин вы предпочитаете – либертарный социализм или анархизм? И хотели бы вы что-то добавить в конце?

ХКМ – У нас есть старая поговорка: «Анархизм – это образ жизни». Её повторяли старые товарищи ещё в начале 1900-х годов, которые вели борьбу с 1905, 1910, 1920 годов. Когда создавалась FAU, эта фраза, которую часто произносили эти сдержанные, скромные и самоотверженные товарищи, стала для нас важнейшим идеологико-этическим ориентиром. Нечто столь простое и столь важное. Как это было важно! В ней не было ни грамма высокомерия или элитизма. Мы пытались выразить одной фразой полную самоотдачу делу – чувствовать его каждый день, жить им, быть последовательными, не вступать в сговор с системой через соответствующие или близкие ей поступки, бороться с пустотой красивых, но ничего не значащих фраз.

Старые активисты хотели сказать: есть вещи, за которые стоит отдать жизнь, и среди них – борьба за справедливое, свободное и солидарное общество. Они хотели сказать: невозможно видеть столько несправедливости и жестокости и оставаться равнодушным, думая только о своих личных делах и считая всё остальное неважным.

Но не надо думать, что это означало оторванность от жизни или пренебрежение к другим людям. Нет. Эти активисты были в народе: они организовывали братские праздники, футбольные команды, карнавалы, театры, пикники и жили обычной жизнью в своих кварталах, как и их соседи. Для них было важно постоянно работать над собой, исправлять свои укоренившиеся недостатки и посвящать борьбе и распространению идеала всё возможное время – готовить революцию.

Я считаю, что преданность делу должна быть настоящей, и преданность организации тоже – той, у которой есть социальный проект преобразований, анархистской организации, которая хочет перестроить жизнь так, чтобы коллектив не подавлял личность, а раскрывал её.

Что касается терминов, я считаю «анархизм» и «либертарный социализм» синонимами. Но лично я предпочитаю слово «анархизм». Это чувство, оно связано с эмоциями и памятью.

Вернусь к сегодняшнему дню и закончу наш разговор. Вместо заключительных слов о преданности делу я хочу, чтобы заговорили своими поступками все товарищи из FAU, которые были замучены, убиты, «исчезли», расстреляны – как и многие другие в нашей истории. Они хотели, всем своим «сердцем», того будущего – социализма и свободы – и без колебаний посвятили себя ему целиком. Это они постоянно говорят нам: Вперёд! Вперёд! Потому что это дело стоит всего!