[9: ЭТО НЕ СОН] часть 2

Малкольм прислонился бедром к кухонной стойке, покусывая большой палец и глядя на мерцание экрана телевизора в темноте квартиры. Габриэль спала в кровати в десяти футах. Он выключил звук новостей, но ему не нужен был звук, чтобы прочесть явное раздражение в позе Сон Чжэ Юна, пробивающегося сквозь репортёров и выходящего из здания суда под сенсационным заголовком «ПРЕДАТЕЛЬ-КОП ПЕРЕШЁЛ ЧЕРТУ».

Даже без голосов ведущих, бегущая строка внизу сообщала ему всё, что нужно было знать. Сон Чжэ Юн дал показания против своего бывшего напарника по делу о стрельбе, и Джошуа Эпплтри, скорее всего, отправится в тюрьму.

Его напарник только что сделал врагами почти всех копов в стране.

И с именем и лицом Сон Чжэ Юна во всех новостях, атмосфера в участке завтра, вероятно, будет не особенно дружелюбной.

Малкольм посмотрел, как клип с Сон Чжэ Юном прокрутился несколько раз; он не мог не позволить своему взгляду скользнуть к пятну синего на рубашке Сон Чжэ Юна, к галстуку, элегантно лежащему на нём. Эта боль, которая, казалось, поселилась внутри него, сжалась, и он вздохнул, взял пульт с кухонной стойки и выключил телевизор. Ему следовало пойти спать. Завтра он возвращался в участок, даже если пока был прикован к столу... но он был слишком беспокоен, чтобы спать.

И он не знал, было ли это из-за мыслей о Сон Чжэ Юне или из-за бывшей жены в его постели.

Папки с делами, которые принесла Габриэль, ждали на журнальном столике, но ему было не до того. Он никак не мог прояснить голову или ухватиться за одну мысль, и на мгновение он беспокойно прошёлся от одного конца кухни до другого, прежде чем рыкнуть себе под нос, стащить миску и направиться к кладовой.

Мука. И, подумал он, немного какао-порошка, и не стоит ли в глубине банка растворимого капучино? Он никогда таким не пользовался, должно быть, купил в момент кофеиновой абстиненции от недосыпа — но он подумал, что сейчас это может пригодиться.

Яйца и молоко из холодильника. Глоток амаретто из бара. К тому времени, как тесто было готово, успокаивающее повторяющееся движение взбивания ложкой в миске по крайней мере заставило его мысли замолчать, даже если не очень их упорядочило. По крайней мере, после этого он, возможно, сможет поспать несколько часов, прежде чем встать и выйти за дверь в поисках занятия, чтобы не лезть на стены.

Сосредоточенно и осторожно он ложкой разложил тесто по формочкам для кексов, вставленным в форму для маффинов, и поставил противень в духовку, стараясь не звякнуть им о решетку и двигаясь бесшумно, чтобы не разбудить Габриэль. Он довёл это до искусства много лет назад, когда Габриэль была измучена и спала как убитая после дней изнурительной, кофеиновой подготовки к процессам, а Малкольм работал по ночам в отделе по борьбе с наркотиками и даже в выходные не мог уснуть, пока не находил чем занять свой мозг.

Хотя, честно говоря, тогда он мог бы включить миксер на полную мощность, и она бы не шелохнулась. Когда она работала над сложным делом, она была хуже него, постоянно пренебрегая собой в погоне за победой.

Может быть, поэтому они так хорошо дополняли друг друга.

Они никогда не помнили, что нужно позаботиться о себе, но всегда помнили, что нужно позаботиться друг о друге.

Он так погрузился во взбивание глазури до крутых пиков, что даже не услышал мягких шагов, пока они не оказались почти рядом. Габриэль прислонилась к стойке рядом с ним, по-девичьи красивая в огромной бирюзовой шёлковой пижамной рубашке, доходящей почти до колен. Она оперлась локтями о столешницу, глядя на него со смесью веселья и беспокойства.

— Ты снова печёшь, — сухо сказала она. — В три часа ночи.

— Да, я подумал, что... — Он покачал головой, уставившись в миску. — Неважно.

— Ты в порядке?

— Не знаю.

Она осталась тихой, играя с прядью своих растрёпанных со сна волос, но она тоже умела молчать, и её молчание говорило, что она смотрит сквозь Малкольма и видит всё, что он не произносил вслух.

Особенно когда она тихо спросила:

— Всё ещё думаешь о Юне, да?

Он застонал, опуская ложку на край миски.

— Ненавижу, как хорошо ты меня знаешь.

— Нет, не ненавидишь. — Она наклонилась и дружески положила голову ему на плечо. — Ты сказал, он сказал нет?

— Я... даже не смог спросить. — Он отстранился достаточно, чтобы открыть холодильник и убрать миску с глазурью остывать и густеть, затем снова пристроился рядом, прислонившись спиной к стойке и скрестив руки на груди. — Я попытался, и он сказал нет, и на этом всё.

Габриэль положила голову ему на плечо. Её вес, её запах были утешением, знакомыми вещами, которые в этот момент вызывали больше воспоминаний о тепле, чем о боли.

— Мне жаль, — тихо сказала она.

— Всё в порядке.

И это было так. И будет.

Сон Чжэ Юн сказал «нет», но «нет» не было концом света, и «да» или «нет»...

Сон Чжэ Юн всё ещё был напарником Малкольма, а это что-то значило. Значило многое.

И он будет рад увидеть его завтра, подумал Малкольм. Что бы ни случилось.

Они задержались на некоторое время, прислонившись друг к другу, каждый в своих мыслях, пока запах пекущихся кексов с оттенком капучино и амаретто медленно наполнял квартиру. Габриэль прижалась к нему ближе, обхватив пальцами его руке, теплом в изгибе его локтя.

— Мэл... — В его имени звучала нерешительность, смущение, надрыв. Она откинула голову, взглянула на него снизу вверх, подбородком упираясь в его плечо. Глаза у нее были полуприкрытые, дымчатые. — Я не говорю нет.

Его дыхание перехватило. Внезапная вспышка потребности ощущалась скорее как отчаяние, а не как желание, — что-то сломанное, отчаянно цепляющееся. 

— Габи...

— Я знаю. — Её голос дрогнул, и она закрыла глаза, прижавшись лбом к его плечу. — Я знаю. Я знаю, что в конце концов это просто причиняет боль. — Её рука скользнула ему на грудь, голая кожа к коже, её слова упали до тихого, болезненного шёпота. — Но мы, кажется, никогда не можем остановиться, да?

Малкольм разжал руки и обнял её. Он знал её, как знал себя. И даже когда сердце кричало «нет», в нём было нечто более глубокое и древнее, чем сиюминутный порыв, — то, что узнавало, как она вписывается в его объятия, как её изгибы всё ещё соответствуют каждому углу его тела с такой утешающей знакомостью. Она прижалась к нему, обхватив его за плечи, и он прижался губами к её волосам, вдыхая её запах со слабой улыбкой, которая болела где-то глубже кожи. Персики Джорджии. Она всё ещё пользовалась тем шампунем, который пах персиками Джорджии.

— Старые привычки умирают с трудом, — тихо сказал он.

— Это то, чем мы друг для друга являемся? — Она откинула голову, глядя на него, её тёмные глаза были уязвимыми и влажными. — Старая привычка?

— Не надо. — Он прижал ладонь к её щеке и провёл большим пальцем по её нижней губе — такой полной, такой пышной, подающейся под его прикосновением с сочной сладостью. — Не проси меня отвечать на это.

— Тогда иди в постель. — Габриэль запустила пальцы ему в затылок, провела ими по волосам и наклонилась, прижавшись губами к его губам. На вкус она была как разбитое сердце и тепло воспоминаний, которые не могли разгореться в огонь, но всё ещё зажигали тоскливую искру. Он прильнул к ней со вздохом, чувствуя, как жар её тела приникает к его. Она задержалась на его рту, и он позволил ей взять контроль, позволил скользнуть внутрь, дразнить, пробовать на вкус и знать его так, как никто другой не знал очень долгое время... прежде чем она отстранилась, поймала его руку, переплела их пальцы с обжигающим взглядом из-под ресниц. — Потом будет больно. Но не обязательно терпеть боль прямо сейчас.

И Малкольм в этот момент был слаб.

Потому что он вынес бы тысячу ночей боли... если бы это могло заставить этот момент перестать разрушать его прямо сейчас.

Иногда в тихой пустоте участка после полуночи Сэйд думали, что единственное время, когда они могут быть по-настоящему собой, — это здесь.

В этом месте, где слышен только тихий гул вентиляторов, жужжание жестких дисков да случайные сигналы зарядных устройств, — ничего не было, кроме данных. Данных и их самих. Никто не просил их быть кем-то одним. Никто не ожидал, что они будут улыбаться, потому что они всегда улыбаются; никто не задавал вопросов об их лояльности; никто не требовал, чтобы они платили один долг, увеличивая другой.

Никто не спрашивал, кто они на самом деле и кому по-настоящему принадлежат, когда это никогда не было так просто, как выбрать одну сторону или другую.

Они откинулись на спинку стула, глядя на радугу рождественских огней на потолке, добавляющих свои калейдоскопические цвета к разнообразным светодиодам ПК и серверных стоек. Они сильно отставали по извлечению данных с изъятых устройств для отдела по борьбе с наркотиками, но сейчас не могли сосредоточиться. Вернуться в этот участок...

Это чувствовалось одновременно и как дом, и как побег.

Они наклонились почти вверх ногами на стуле, затем замерли, заметив свет, льющийся через отдел убийств.

Кабинет Анджули. Конечно.

Они качнулись вперёд, откатились на стуле, затем выскользнули из него и вышли в общий зал. Сквозь стеклянную стену кабинета Анджули выглядела усталой фигурой — она сидела скрестив ноги на столе, и всегда именно так. Эта чистая знакомость привычки заставила Сэйд улыбнуться про себя. Они сомневались, что люди вообще осознают, что приобретают такие привычки. 

Анджули даже не подняла взгляда от стопки бумаг у себя на коленях, когда Сэйд прислонились к дверному косяку; она сбросила ботинки на каблуках, волосы были растрёпаны, торчали колючками во все стороны, а она тёрла костяшками пальцев передние зубы, ритмично шевелила пальцами ног в чёрных носках и сверлила взглядом отчёт, испещрённый пометками на всех полях.

— Привет, — тихо сказали Сэйд.

Анджули вздрогнула и подняла взгляд; тёмные круги под глазами говорили, что она не спала неизвестно сколько, и Сэйд не могли сдержать укола беспокойства. Анджули была так занята, решая проблемы всех остальных...

Она никогда особо не утруждалась решением своих собственных.

Тучи рассеялись в её глазах, прояснив их достаточно, чтобы в них промелькнуло узнавание. Она выдавила напряжённую, сжатую улыбку.

— Привет.

Сэйд прошаркали ногой, сжимая пальцы на своей руке.

— Мы не успели сказать тебе, что вернулись.

— Ага. — Анджули отвернулась, потирая затылок. — Я заметила, что в твоей берлоге горит свет.

— Мы подумали, что придем пораньше. Нагонем отставание. — Сэйд задумались, стоит ли влезать. В тишине между ними было слишком много недосказанного. Они не винили Анджули за то, что она злится: они заставили её волноваться, но не могли объяснить, ради чего были те моменты обмана, страха, невысказанных слов и незапланированных отлучек. Они закусили губу, затем решились: — Ты рано.

— Никогда не уходила, — пробормотала Анджули.

— Проблемы с девушкой?

Плечи Анджули тряслись в резком, горьком рывке беззвучного смеха.

— Какая девушка? — спросила она, голос хрустнул на последнем слоге, став тяжёлым.

— О. — Сэйд шагнули ближе, затем остановились, отступив и выходя из пространства Анджули. — Мне жаль.

— Я привыкла, — прошептала она.

— Ты не должна была привыкать, — ответили Сэйд, а Анджули ничего не сказала.

Пока не зазвонил телефон на её столе, пронзительно громко, разбивая мрачно-приятельское молчание между ними. Она взглянула на Сэйд, подняв палец, и подхватила трубку, зажав её между ухом и плечом.

— Сарате-и-Саласар. — Затем всё её тело одеревенело, будто её окатили чистым жидким азотом и заморозили на месте. Её глаза расширились, заметались. — Когда? Как? Нет — нет, чёрт. Маккомбер...? 

Её глаза закрылись. Поражение было почти видимой вещью, давящей на неё, и она наклонилась вперёд, прижав большой и указательный пальцы к закрытым глазам.

— ...у него были дети. Чёрт. Чёрт, ну и жизнь. Кто-нибудь был с ним? Да. Да, ладно. Я скоро буду. Пришлите мне всё, что есть в отчёте, как только сможете. Спасибо.

Она уронила трубку и просто закрыла лицо руками. У Сэйд упало сердце; они не были уверены, что им здесь следует быть, боялись, что уже знают, что она скажет, но попытались:

— Анджули...? Что случилось?

— Тот парень. Крис Ромео. Мой ключевой свидетель. — Она яростно провела руками по волосам, превратив их в веера колючек. — Он мертв. И офицер Маккомбер тоже.

Иногда Малкольму Халаджи думалось, что он, должно быть, мазохист.

Это было единственным простым объяснением тому, что он проснулся сегодня утром с обнаженной бывшей женой в объятиях, их тела переплелись. Они все еще были влажными и потными после того, как провалились в сон всего час назад. Это было единственным объяснением тому, что он не отстранился, когда она сонно улыбнулась и поцеловала его.

И это было единственным объяснением тому, что он с нетерпением ждал похода на работу сегодня утром по причинам, не имеющим ничего общего с его беспокойным нравом.

Мотоцикл Сон Чжэ Юна был на парковке, когда Малкольм заехал, — прямо рядом с тем местом, где обычно парковался Малкольм. Он оставил свой «Камаро» на месте, убедился, что маленькая картонная коробка с выпечкой, поставленная поверх папок с делами, пережила поездку, затем собрал всё и поднялся по лестнице, перешагивая через две ступеньки, в уже оживленный отдел, где другие детективы отдела убийств работали над своими делами, обсуждали что-то у досок или просто травили байки за кофе. Стол Малкольма был пуст, ждал его; ему лучше полюбить его, раз уж он застрянет здесь, пока его не допустят к активной работе. И всё же...

Стол Малкольма был пуст.

Ни худого черновороного мужчины, сидящего на его столе, ни восседающего на стуле напротив, ни захватившего его рабочий компьютер и его стул.

Никакого Сон Чжэ Юна вообще.

Он поднял голову, оглядывая комнату, и взгляд его упал на знакомую копну блестящих черных волос на другом конце отдела. Сон Чжэ Юн сидел за столом у окна, его пальцы летали по клавиатуре нового компьютера. 

О.

У Малкольма упало сердце, но он отогнал это чувство. Это... не имело значения. Не могло иметь значения. Это была его работа, Сон Чжэ Юн был его напарником, а он просто создавал всё больший и больший бардак и сложности, которых Сон Чжэ Юн не хотел и в которые не должен был впутываться. Малкольм заставил себя улыбнуться, пока не почувствовал, что улыбка искренняя, и пробрался между столами к столу Сон Чжэ Юна.

— У тебя появился свой стол, — сказал он.

Сон Чжэ Юн замер особым образом, говорившим, что он прекрасно осознавал присутствие Малкольма и всё же пытался изобразить удивление от вторжения. Всё было в задержанной реакции, в напряжении, которое возникло задолго до того, как Малкольм открыл рот. Сон Чжэ Юн взглянул на него — осторожно, отстраненно.

— Ты был довольно настойчив, — тихо сказал он.

— Да... наверное... наверное, был. — Малкольм уставился на коробку с выпечкой в своих руках. — Я пока застрял за своим. Анджули разрешила работу за столом, но на улицу меня пока не выпускают. — Он пожал плечами. — Наверное, тебе придется еще немного таскать тяжести.

— Я не против. — Сон Чжэ Юн замолчал, склонил голову набок, затем механически продекламировал: — Я рад, что тебе стало лучше.

Малкольм закрыл глаза. На мгновение он почти потерял контроль над эмоциями — дикий, резкий взрыв внутри него, взрыв острых краев и открытых ран, желающий потребовать «почему» — почему, что я сделал не так, — но он не мог позволить себе задать этот вопрос. Они никем не были, Сон Чжэ Юн сказал «нет», и он имел полное право дистанцироваться, если хотел.

Но потребовалась вся сила Малкольма, чтобы проглотить всё это обратно и сохранить улыбку, когда он сказал:

— Да... я тоже. — Он поставил коробку с выпечкой на угол стола Сон Чжэ Юна и сделал шаг назад. — С возвращением.

Сон Чжэ Юн склонил голову в другую сторону, затем придвинул коробку ближе и открыл её. Он моргнул.

— Что это?

— Кекс с амаретто и капучино, — сказал Малкольм, когда Сон Чжэ Юн осторожно достал кекс — бледно-коричневый шоколадный бисквит, покрытый глазурью, закрученной полосками бледно-коричневого капучино и белого, посыпанный капучино, какао-порошком и завитками тертого шоколада. — Это моя фишка. Твой немного задержался, и я подумал, что, возможно, в таком виде кофе покажется тебе сносным.

Глаза Сон Чжэ Юна расширились.

— Ты это приготовил?

— У каждого должно быть хобби. — Малкольм усмехнулся. — Не говори, что не любишь сладкое. Я видел, как ты пьешь всё подряд.

С почти растерянным нахмуренным взглядом Сон Чжэ Юн отогнул смятую серебряную бумажку с края кекса и осторожно откусил — только чтобы поймать пальцем каплю глазури и поспешно поднести её ко рту. Он проглотил, облизнув губы, затем неуверенно сказал:

— ...он вкусный. — Он встретился взглядом с Малкольмом, изучая его долгие мгновения. Эти непроницаемые, отражающие черные глаза возвращали Малкольму его собственное изображение, и боль, которую Малкольм увидел в себе, была невыносима. — Спасибо, Малкольм.

Не благодари меня, — подумал он.

Но всё, что он сказал:

— Добро пожаловать в полицию Балтимора, напарник.

Затем он повернулся спиной к своему напарнику и заставил себя пойти обратно к своему столу.

Один.

Сверток лежал на столе в квартире Сон Чжэ Юна, рядом с квадратной картонной коробкой, внутри которой лежал наполовину съеденный кекс. Он не совсем понимал, что Малкольм имел в виду, принеся ему сладости, но, видимо, это была своего рода традиция. Которую Малкольм попытался сделать личной для Сон Чжэ Юна, будто своим способом говоря ему...

Что бы ни случилось, мы вместе. Мы напарники.

Несмотря на невысказанное, застревающее в глотках у обоих каждый раз, когда их пути пересекались в течение дня — они сталкивались, как шарики в пинболе, и расходились.

По крайней мере, Малкольм не отгораживался от него, в то время как слишком многие другие офицеры сегодня «случайно» толкали его чуть сильнее, чем следовало, или нарочно не слышали его вопросов, или всячески выказывали пренебрежение, без слов давая понять, что теперь он считается предателем в их рядах.

Он справится.

Он всегда справлялся.

В конце концов, жить со своими решениями приходилось только ему самому, и сегодня он уснет, зная, что отстоял то, что было для него важно...

...пока мысли о Малкольме не будут держать его в бодрствовании.

О Малкольме и о мальчике, который когда-то называл его Чамджали и рисовал узоры на его коже, превращая его в дикое существо, покрытое волшебными, прекрасными звериными знаками.

Он отстранился от обоих свертков, встал, подошел к принтеру и достал глянцевый отпечаток своей последней фотографии. L. Он пришпилил его к пробковой доске к остальным, нахмурившись. По порядку: O, V, M, L. Или, возможно, O, V, W, L. Даже если предположить пропуски, они не складывались в последовательность. Но что-то грызло его, ощущение чего-то знакомого, того самого, что преследовало его неделями. Смутное чувство дискомфорта превратилось в острое, настойчивое жжение — чувство срочности, когда всё его тело встало наизготовку, покалывание, предвещающее страх, опасность, какой-то ужасный знак.

Он повернулся к столу и уставился на сверток... затем схватил бечевку и сорвал её. Следом — обертку, разрывая её, освобождая грубую коричневую бумагу фрагментами, пока слои не отслоились, как лепестки, открывая скрытое сокровище внутри.

Деревянная шкатулка.

Плоская, прямоугольная, с гладкой красновато-коричневой отделкой. Он никогда не видел её раньше; не какой-то сувенир из прошлого, насколько он помнил. Она закрывалась простой защелкой. В правом верхнем углу блестящее дерево было нарушено бледными царапинами, похожими на сделанные иглой или очень маленьким ножом, изящно вырезающими хангыль Чамджали. Тяжело дыша, чувствуя, как адреналин и тревога пульсируют в нем глубокими толчками, Сон Чжэ Юн откинул защелку и поднял крышку.

Шкатулка распахнулась, и внутри оказался вращающийся голубой цветок — пластиковый, укрепленный на маленьком поворотном диске перед зеркальцем внутри крышки. Деликатные, звенящие нотки выплыли из шкатулки, мягкие, как звон хрусталя. Он нахмурился.

Музыкальная шкатулка?

Цветок вращался и вращался, укрепленный там, где в большинстве музыкальных шкатулок стоит пластиковая балерина; он подумал, что это может быть незабудка. Или, возможно, нигелла с пучком извивающихся тычинок в центре, идеально воссозданных из зеленого пластика на синем; его мать выращивала их в саду, говорила, что любит их аромат. Мелодия музыкальной шкатулки задела его память; он почти мог расслышать слова, песню, популярную, когда он был подростком, яркий, ликующий поп.

Love me love me, say that you love me…

Лед пронзил вены Сон Чжэ Юна.

Глядя в потолок и наблюдая за пылинками, пока работало радио, он наклонился над Сон Чжэ Юном, гладя его по горлу, и пел вместе с этими сладкими, консервными поп-голосами. «Люби меня, Чамджали. Моя прекрасная стрекоза, хрустально-яркая, порхающая на ветру. Люби меня, люби меня, скажи, что любишь меня...»

Пот застыл у Сон Чжэ Юна на пояснице. Желудок подскочил, и его едва не вырвало, когда он крутанулся обратно к пробковой доске. Буквы были неправильными. Буквы были совершенно неправильными. Он сорвал фотографии, переставил их, пришпилил снова, оставляя пробелы для недостающих, хотя теперь он знал. Он знал, что там было. И когда он пришпилил последнюю на место, он отступил на шаг, тяжело дыша, глядя на слова, написанные кровью на фотографиях.

LOV_ M_

Сон Чжэ Юн рассмеялся.

Сон Чжэ Юн рассмеялся, потому что если бы он не рассмеялся, он бы закричал, заорал, разнес бы всю квартиру в щепки. Он смеялся, пока смех не превратился в трескучий, яростный рев, каждая капля ярости, которую он годами держал в себе, вырвалась наружу чистым, первобытным криком. Он провел пальцами по волосам, по лицу, затем сорвал фотографии с пробковой доски. Фотографии, карты, кнопки, нитки, отчеты по делу — всё это бесполезное дерьмо: он содрал всё, разорвал в клочья, разлетевшиеся по воздуху, затем снял доску со стены и швырнул через комнату. Она с грохотом врезалась в несколько стульев, повалив их с резонансным грохотом.

Когда звук стих, Сон Чжэ Юн остался неподвижным, уставившись, пытаясь дышать, пока эта проклятая песня звенела снова и снова в жутком, бесконечном повторении.

Это. Всё это было его демонами, вернувшимися на насест — и он должен был положить этому конец.

Прежде чем кто-то еще окажется мертв.

Его пальцы сжались в кулаки, костяшки напряглись, заныли, всё его тело было узлом болезненного напряжения.

— Что ж, Сила*, — прошептал он. — Ты привлек мое внимание. А теперь что, по-твоему, нам следует сделать дальше?

[КОНЕЦ]

* В оригинале: «Sila» , имя.