8 часть

Рабочий день тянулся с невыносимой, утомительной медлительностью. Каждое движение требовало от Данилы невероятных усилий воли. Веки наливались свинцом и предательски слипались, стоило лишь на секунду остановиться. В ушах стоял навязчивый, монотонный гул усталости. Ему казалось, что еще немного и его ноги подкосятся сами собой, и он рухнет прямо на начищенный до блеска паркет, погрузившись в сон прямо здесь, среди столиков с белоснежными скатертями. Он из последних сил пытался сохранять равновесие и хотя бы видимость собранности.

Но помимо физического изнеможения, его терзало еще одно, куда более неприятное ощущение стойкое, неотступное чувство, что за ним пристально наблюдают. Он постоянно ловил себя на том, что непроизвольно оборачивается, вглядывается в полумрак дальних углов зала. И каждый раз его взгляд натыкался на него. На Тушенцова.

Тот не делал ничего особенного. Он мог стоять у стойки бара, беседовать с кем-то по телефону или просто медленно прохаживаться по периметру. Но его глаза холодные, пронзительные, цвета крепкой чайной заварки были неотрывно прикованы к Даниле. Этот тяжелый, изучающий, почти хищный взгляд буквально впивался в его спину, заставляя сжиматься желудок и вызывая противный холодок под кожей. Это было похоже на то, как если бы за тобой следил не человек, а некое высшее, беспристрастное существо, оценивающее каждое твое движение, каждый промах.

Когда последние посетители, наконец, покинули зал, и дверь с колокольчиком замолкла, в «светлой стороне» воцарилась оглушительная, благословенная тишина. Пустота. Даня почувствовал, как с его плеч спала огромная, невидимая тяжесть. Он почти не помнил, как добрел до ближайшего столика и опустился на стул. Его тело благодарно отозвалось ноющей болью в мышцах.

Он сидел, уставившись в ту самую дверь, за которой только что исчез последний клиент. Голова была тяжелой и пустой, мысли расплывались, не желая складываться в связные цепочки. Силы окончательно покидали его. Он медленно, почти как в замедленной съемке, наклонился вперед и положил голову на прохладную, идеально чистую поверхность стола. Белая скатерть пахла свежестью и средством для стирки. Этот запах стал последним, что он ощутил, прежде чем сознание погрузилось во тьму.

---

И снова эта знакомая, безвоздушная пустота. Густой, бархатный мрак, в котором не было ни звуков, ни образов, ни кошмаров. Впервые за долгое время его сон был пустым и безмятежным. Эта полная отрешенность и тишина даже успокаивала, словно даруя передышку от постоянного нервного напряжения.

Резкий, внутренний толчок и он проснулся. Не от звука, а от какого-то смутного, тревожного импульса. Он лежал, и его грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать воздух. В горле стоял знакомый тяжелый, давящий ком, вызывающий тошноту. Даня с трудом приподнялся на локте, и его взгляд медленно скользил по незнакомому помещению.

Он лежал не на своем продавленном диване, а на дорогой, кожаной кушетке, стоявшей у стены. Комната была выдержана в строгих, постельных тонах: оттенки серого, бежевого, темного дерева. В воздухе витал едва уловимый, дорогой аромат смесь старой бумаги, кожи и чего-то еще, неуловимого, что он уже начал ассоциировать с Русланом. В дальнем углу стоял массивный письменный стол темно-коричневого дерева, заваленный аккуратными стопками документов и бумаг.

*Где я? Что это за место?* — первая ясная мысль прорезала туман в голове.

Его взгляд упал на стол, а точнее, на одну-единственную вещь, выделявшуюся на фоне деловых бумаг. Это была фотография в простой деревянной рамке. Любопытство пересилило растерянность. Он поднялся и, медленно подойдя, взял ее в руки.

На снимке была запечатлена группа молодых людей. Они стояли, обнявшись, где-то на природе, и все смеялись. И он узнал их. Сначала его взгляд выхватил из группы Руслана. Он был моложе, его лицо не было отягощено той привычной маской холодной насмешки, но в глазах уже читалась та самая, знакомая уверенность. А потом Даня застыл, потому что узнал остальных.

Рядом с Тушенцовым стоял Коля, его старый друг, улыбающийся во все свои тридцать два зуба, с беззаботным блеском в глазах. Его обнимал за плечи Макс, всегда такой надежный и спокойный. И с другой стороны к ним прижимался Илья, самый заводной и веселый из их компании. Все они. Все те, с кем ему пришлось оборвать все связи из-за того, что он до сих пор называл «прошлым».

*Ничего себе компашка... *— с горькой, едкой усмешкой подумал он. — Цвет общества.

Он вглядывался в знакомые, но чужие теперь лица, бессознательно ища в них следы времени, перемен. Но на снимке они были застывшими, счастливыми, принадлежащими другому миру, в котором у него не было места. С чувством, похожим на тошноту, он аккуратно поставил рамку на место и медленно, как во сне, направился к единственной двери.

Дверь отворилась бесшумно. И тут до него наконец дошло. Кабинет. Он находится в кабинете Руслана Тушенцова. Но как? Как он здесь оказался?

Ноги сами понесли его по знакомому коридору в сторону главного зала. Оттуда доносился приглушенный свет. Значит, там кто-то есть.

Он толкнул тяжелую дверь и замер на пороге, пораженный открывшейся картиной.

Зал был пуст. Стулья аккуратно стояли на столах. И посреди этого царства тишины и порядка был только один человек. Руслан. Он, сняв свой безупречный пиджак и закатав рукава рубашки, с тряпкой в руках медленно и методично вытирал один из столов. Его движения были точными, почти медитативными. Он стоял спиной к Дане и смотрел в огромное панорамное окно, за которым лежала темная, безжизненная улица.

Кашин не мог пошевелиться, завороженный этим несоответствием. Владелец элитного ресторана, этот холодный, надменный человек, в одиночку натирает столы после закрытия

И словно почувствовав его взгляд, Руслан замер. Затем, не спеша, он обернулся. На его лице на мгновение промелькнуло удивление, но тут же сменилось той самой, знакомой, язвительной ухмылкой, которая так раздражала Данилу.

— Ну что? — его голос прозвучал в гулкой тишине зала насмешливо и громко. — Как поспала наша спящая красавица?

Вся наивная, мимолетная надежда, мелькнувшая было при виде этой домашней сцены, надежда, что где-то под этой маской скрывается что-то человеческое, мгновенно испарилась, оставив после себя лишь горький осадок. Но Даня был слишком измотан даже для того, чтобы злиться. Он просто тяжело облокотился о дверной косяк, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Как я оказался у вас в кабинете? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло и устало.

Тушенцов на секунду прикрыл веки, изображая размышление, а затем посмотрел на него прямо, с притворной откровенностью.

—Я тебя перенес. Если честно, знаешь... — он сделал театральную паузу, — ты уж очень тяжелый. Не по чистоте душевной, конечно, а в прямом смысле.

Кашин лишь бессильно пожал плечами, принимая эту очередную колкость.

—Спасибо?.. — нерешительно и тихо пробормотал он.

И в этот момент он увидел нечто странное. В темных, как крепкая заварка, глазах Руслана на секунду мелькнул какой-то блеск. Не насмешка, а что-то иное, быстрое и неуловимое — почти что радость. Его ухмылка на мгновение слетела с лица, оставив его неожиданно серьезным.

— Ага, — коротко бросил Тушенцов, и его голос прозвучал как-то приглушенно.

Он резко развернулся к нему спиной, снова взял в руки тряпку и с преувеличенным усердием принялся вытирать уже и без того сияющий чистотой стол. Беседа была окончена.