[8: ВНЕЗАПНЫЕ ДВИЖЕНИЯ]

Сон Чжэ Юн надеялся, что душ и смена одежды помогут прояснить мысли и вернуть их на место.

 К сожалению, это лишь дало ему больше времени на размышления. Он просто размышлял мокрым, что, по сути, ничего не меняло. Разве что теперь он очень, очень замёрз в октябрьском воздухе, потому что не удосужился высушить волосы.

Он сидел верхом на своём Harley, сложив руки на руле и безучастно глядя вниз по улице, высматривая машину Малкольма.

Чёрт. Малкольм.

В Сон Чжэ Юне уже зарождались сомнения. Сможет ли он действительно так поступать, зная, что Сила играет в какую-то извращённую игру, в которую может быть втянут Малкольм? Был ли у него выбор, если единственный способ защитить Малкольма — оставаться как можно ближе к нему?

Старый волк, о котором шла речь, появился — Camaro свернул за угол, сверкая чёрным лаком в ярком свете. Малкольм припарковался и вышел из машины с лёгкой грацией, которую не могли скрыть его строгие костюмы; Сон Чжэ Юн поднялся с мотоцикла, оставив шлем на сиденье, и направился к Малкольму. Он открыл рот, чтобы заговорить, но Малкольм остановил его суровым взглядом серо-голубых глаз.

— Эй, — сказал он, шагнув ближе, захватывая лицо Сон Чжэ Юна горячими ладонями и бережно удерживая его, пока эти яркие глаза вглядывались в него. — Эй. Ты выглядишь ужасно. Что случилось?

— Ничего, — солгал Сон Чжэ Юн, касаясь ладонью запястья Малкольма. — Чуть не столкнулся с лихачом на огромном грузовике. Я всё ещё немного не в себе.

Малкольм, будь он проклят за свою преданность и доброту, казалось, принял это за чистую монету; его густые брови сошлись.

— Чёрт. Будь осторожнее на этой машине смерти.

Сон Чжэ Юн слабо улыбнулся.

— Ты сейчас звучишь очень старым, Малкольм.

— Да? Если беспокойство о твоей безопасности делает меня старым, значит, я старый.

Сон Чжэ Юн только покачал головой, наклонился и поцеловал Малкольма в уголок губ, в эту седую щетину, которая щекотала его губы. Этот поцелуй почти казался извинением, и Малкольм одарил его озадаченной улыбкой, когда он отстранился.

— Эй. Зачем это было?

— Пожалуйста, не заставляй меня объяснять свою логику каждый раз, когда мне хочется тебя поцеловать.

— Я поверю тебе на слово.

— Дело?

— Да. — Малкольм кивнул в сторону машины, и когда они устроились внутри и он снова завёл двигатель, продолжил: — Сэйд нашли только один звонок за последние несколько месяцев по логам Verizon... но это был сброшенный звонок в 911, отслеженный и зафиксированный по адресу некоего Джордана Айверса. Никого не было, когда приехал патруль, но он предположительно там живёт. — Малкольм усмехнулся. — У нас также есть ордер.

Сон Чжэ Юн приподнял брови.

— Значит ли это, что у нас наконец-то может быть лёгкий принудительный обыск?

— Не существует такого понятия, как лёгкий принудительный обыск, — сухо сказал Малкольм. — Но кто знает, может, он пригласит нас на чай.

Джордан Айверс не пригласил их на чай.

Он стоял в дверях своего дома — причудливого строения в форме буквы V, двух пастельно-голубых деревянных башен, соединённых треугольным крыльцом — заполняя дверной проём своей массивной фигурой, крупный, как медведь, с седеющей копной тёмно-каштановых кудрей и такой же начинающей седеть каштановой бородой. Его плотный, внушительный живот нависал над ремнём, клетчатая фланелевая рубашка была аккуратно заправлена под джинсы. Он смотрел на них обоих с каким-то отстранённым безразличием.

— Что бы вы ни продавали, — твёрдо сказал он, — прошу прощения, но я не заинтересован.

Сон Чжэ Юн сдержал желание закатить глаза и вытащил значок из внутреннего кармана, поднимая его.  

— Значок. Ордер. Девушка в коме. Звонок в 911, отслеженный до вашего адреса. Если вы Джордан Айверс, у нас есть законные основания для обыска вашей собственности.  

Айверс моргнул, глядя на них безучастно.  

— Только два из этих пунктов имеют отношение друг к другу, и я попрошу вас объяснить.  

Малкольм предложил тонкую улыбку.  

— Мы можем начать с того, что мы из отдела убийств полиции Балтимора. Я Халаджи, он Юн. Можем мы обсудить остальное внутри?  

Айверс настороженно посмотрел на них, и что-то кольнуло в глубине сознания Сон Чжэ Юна… но затем он отступил с неохотным кивком.  

— Конечно.  

Малкольм переступил порог.  

Но Сон Чжэ Юн задержался, следя за покачивающимися на ветру головками сотен всё ещё цветущих белых ромашек, разбросанных по всему заросшему двору, которым следовало бы уже завянуть и погибнуть на холоде.  

Он заставил себя оторваться от этого зрелища и последовал за Малкольмом и Айверсом внутрь.  

В доме было тесно, темно и абсолютно стерильно. Всё было на своих местах, разложено по полкам и выстроено с военной точностью: от книжных шкафов с томами в гостиной до трёх аккуратно расположенных крестов на стене в столовой, куда Айверс их провёл. Стол блестел отражающим глянцем, тёмное вишнёвое дерево казалось жидким в своём сиянии. Ни пылинки, ни ворсинки, ни соринки на полу.  

Слишком чисто.  

И это чувство неправильности накрыло Сон Чжэ Юна с новой силой, заставляя всё тело напрячься в том же инстинкте «бей или беги», который настиг его в церкви. Шестое чувство — интуиция — предупреждало его, что он вот-вот войдёт в сюрреалистический адский мир дилетантского газлайтера.  

Это чувство было здесь, и он остался у двери, настороженный и бдительный, пока Малкольм усаживался за обеденный стол напротив Айверса.  

— Вы очень набожны, не так ли, — тихо сказал Малкольм.

Айверс хмыкнул, сложив руки на столе.

— Бог есть Слово, и Слово есть Бог.

— Угу. — Малкольм сцепил пальцы. — Кери Энн Ньютон. Это имя вам о чём-то говорит?

Айверс спокойно встретил взгляд Малкольма. Его тёмно-карие глаза были спокойны, бесстрастны, лишь слегка озадачены.

— Не могу сказать, что говорит. Вы хотите рассказать мне, в чём дело и почему вы хотите обыскать мой дом?

— Юн? — спросил Малкольм — и это одно слово сказало Сон Чжэ Юну, что Малкольм тоже чувствует это. Это тянущее, как при морской болезни, чувство дискомфорта.

Обычно он называл Сон Чжэ Юна Юн в присутствии людей, которые не заслуживали слышать или произносить его имя.

Сон Чжэ Юн хотел выбраться из этого дома, пока его грудь не раздавило.

Но он заставил себя заговорить, когда его попросили, чётко произнося:

— Почти три месяца назад Кери Энн Ньютон исчезла из дома своих родителей; предположительно сбежала, поскольку её вещи тоже исчезли. Прошлой ночью её вытащили из реки Патапско, и к утру она, вероятно, будет мертва. Она утверждает, что кто-то её толкнул. И последнее подтверждённое свидетельство того, что она была жива… — звонок в 911 из этого дома.

Отсутствие реакции Айверса, кроме этого безучастного недоумения, было тревожным. Он покачал головой.  

— Я не знаю девушку с таким именем. Она могла позвонить с улицы, с тротуара.  

— Это возможно, — мягко согласился Малкольм. — Но маловероятно. Однако если вы хотите доказать, что я не прав, вы можете просто посидеть здесь тихо. Мы собираемся перевернуть этот дом вверх дном. И если мы найдём хоть крупицу доказательств того, что Энн когда-либо была здесь…  

— Я не понимаю, зачем вы это делаете, — сказал Айверс. — Я не имею никакого отношения к этой девушке, а теперь вы пытаетесь сделать меня виновным в чём-то?

— Мы просто пытаемся выяснить, действительно ли кто-то её столкнул. — Малкольм рассеянно барабанил пальцами по столу, затем внезапно спросил: — У вас есть жена, мистер Айверс?

Айверс с недоумением склонил голову.

— Нет.

— Тогда интересно, что у вас есть сын. — Взгляд Малкольма устремился к фоторамке на столике за плечом Айверса. — И я полагаю, этого сына зовут Адам.

Перемена, произошедшая с лицом Айверса, была мгновенной и ужасной: глаза потемнели до почти чёрного.. Плоские, поглощающие весь свет, немигающие, они были устремлены на Малкольма с чуждым вниманием. Сон Чжэ Юну пришлось отвести взгляд, сосредоточившись на фотографии, где Адам — Адам Айверс — стоял с мистером Айверсом, держа рыбу, подвешенную на леске.  

Никто из них не улыбался.  

Они просто смотрели в камеру с одинаковым ожидающим выражением лица.  

— При чём здесь Адам? — безжизненно спросил Айверс.  

Малкольм откинулся на стуле, глядя на него этим пристальным, волчьим взглядом.  

— Теперь я понимаю, в кого он пошёл, — сказал он. — Почему бы вам не рассказать нам немного об Адаме, мистер Айверс?  

— Мне нечего сказать.  

— Вам есть что сказать, — ответил Сон Чжэ Юн, чеканя каждое слово. — Мы навестили Адама сегодня, мистер Айверс. Исключительно из-за его связи с ней через церковь. Он выразил соболезнования по поводу утраты Ньютонов, но настаивал, что не имеет никакого отношения к преступлению. Однако мы отследили звонок в 911 с телефона Энн до этого дома… и установили, что он был сделан не кем иным, как отцом Адама Айверса. Девушка практически мертва, мистер Айверс. И всё больше похоже на то, что либо это сделал Адам… либо вы.

Айверс выпрямил спину, глядя перед собой стеклянным взглядом, и продекламировал:  

— Адам — сын Божий, созданный Его рукой.  

По спине Сон Чжэ Юна пробежал холодок.  

— Вы хотите сказать, что вы — Бог?

— Я хочу сказать, что вы не имеете права меня допрашивать, — ответил Айверс.  

Малкольм достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, разгладил его на столе и передал Айверсу.  

— Этот ордер говорит, что имеем. Или мы можем сделать это в участке, где найдётся много людей, чтобы напомнить вам о ваших правах.  

Тишина. Тишина, которая душила комнату, заполняя её от стены до стены так же густо, как ошеломляющий запах пачули, пропитавший помещение. Сон Чжэ Юн не мог дышать. У него не должно было быть такой сильной реакции, но после разговора с Сарой Саттерли…  

Слишком много.  

Слишком много, слишком знакомо — и он слишком хорошо помнил, как быстро тёплые, обожающие глаза могли стать плоскими и пустыми, холодно глядя сквозь него.  

И это пробуждало в нём тёмный, обжигающий гнев, который нельзя было спускать с поводка.  

Он оттолкнулся от двери, скрестив руки на груди так, будто мог сдерживать себя.  

— Мы задали вам вопрос, мистер Айверс, — прорычал он. — Расскажите нам о своём сыне. Или расскажите об Энн. Она была здесь?  

Никакого ответа. Затем, механически, коротко:  

— Она какое-то время жила у нас.

— Тогда зачем вы сказали, что не знаете её? — спросил Малкольм.  

— Потому что вы допрашиваете меня со злым умыслом, — ответил Айверс. Голос его внезапно повысился, резко, звонко; этот осуждающий тон становился ещё более тревожным из-за мёртвенности выражения лица. Но через мгновение он снова изменился, словно переключился рычаг, — вновь стал безжизненным и пустым. — Она сбежала из дома, и ей нужно было место для ночлега. Было бы не по-божески с моей стороны отвергнуть заблудшую невинную душу.  

— Заблудшую невинную душу. Это всё, чем она была для вас? — потребовал Сон Чжэ Юн. — Почему она сбежала, мистер Айверс? Почему она пришла к вам?  

— Адам был её духовным наставником в церкви. Было естественно, что она обратилась к нему, спасаясь от жестокой семьи.  

Это было жутко — видеть отражение наигранных речей Адама в его отце, только с этой странной пустотой, будто Айверс выкачал из себя самого себя и запер где-то, оставив активной лишь часть сознания, чтобы выдавать сухие ответы.

— Это интересно, мистер Айверс, — сказал Сон Чжэ Юн, и на одно мгновение плечи Айверса напряглись. Его взгляд на долю секунды дёрнулся в сторону Сон Чжэ Юна, прежде чем снова уставился прямо перед собой. Сон Чжэ Юн приподнял бровь. — Что? Вам не нравится, когда я произношу ваше имя? Вы научили Адама этому трюку, не так ли? Как влиять на людей, создавая искусственную личную связь с ними.  

Сон Чжэ Юн шагнул ближе к столу, опираясь на него одной рукой и нависая над Айверсом.  

— Теперь я веду себя с вами лично. Я вторгаюсь в ваше пространство. Угрожаю вашей свободе. Угрожаю вашему сыну. Как вы себя чувствуете?  

— Я ничего не чувствую, — ровно ответил Айверс, и прежде чем он договорил, его тёмный, как удар хлыста, взгляд метнулся к Сон Чжэ Юну, фиксируясь на нём, как прицел. — Но не прикасайтесь ко мне.  

— Почему я должен это делать, мистер Айверс? — мягко спросил Сон Чжэ Юн. Он не позволял этому чуждому взгляду запугать себя, не позволял себе отвести глаза. — Я знаю ваши права. Я не прикоснусь к вам. Но кто-то прикоснулся к Энн Ньютон. Многие руки. Кто-то резал её. Жёг. Свежие раны. Она получила эти раны здесь, мистер Айверс?  

— Я же сказал вам. Её родители издевались над ней.

— Видите ли, я так не думаю, — сказал Малкольм. Его тихий, почти насмешливый, раскатистый голос был контрапунктом острым граням Сон Чжэ Юна — динамика, которая возникала между ними, когда они перекидывали подозреваемого друг другу, как два кота особенно строптивую мышь. — Я не думаю, что мы придём к выводу, что сбежавшая Энн всё это время была в подвале Ньютонов, где её пытали садистские родители, а затем она якобы сбежала, пришла к вам и потом вернулась обратно. Поэтому я думаю, что она была здесь. И что пытали её вы.  

Губы Айверса дёрнулись.  

— Я никогда не прикасался к этой девушке.  

— А Адам? — спросил Сон Чжэ Юн. — Может, отрезал от неё достаточно, чтобы она вписалась в образ Евы?  

Одно слово — «Ева» — и пустая маска Айверса исчезла, обнажив искажённое, полное ненависти лицо, жестокое выражение, полное ярости и отвращения, чьё присутствие было подобно физической силе, отталкивающей их чисто насильственным намерением.  

— Ева была шлюхой.

Ни Сон Чжэ Юн, ни Малкольм ничего не сказали, просто глядя на Айверса — на то, кем он был и что он собой представлял — пока он медленно успокаивал сбивчивое дыхание; его сверкающий взгляд метался между ними. Когда осознание дошло, лицо Айверса снова разгладилось, и эта стеклянная, пустая ширма снова опустилась на его глаза.  

— Вы очень хорошо умеете давать уклончивые, провокационные ответы, — заметил Сон Чжэ Юн. — Можно подумать, вы хотите выбить нас из равновесия.  

— Вы обвиняете не тех людей, — настаивал Айверс медленными, размеренными слогами. — Мы служим Богу во всей Его благости. Моему сыну суждено величие в служении Его слову.  

— Вы говорите ему это каждый день? — спросил Малкольм. — Что он — воплощение Бога. Что ему суждено величие. — Он задумчиво погладил бороду. — Думаю, вы могли испортить своего сына, мистер Айверс.  

От неподвижности до движения за полсекунды: стул Айверса с визгом отодвинулся, когда он вскочил на ноги, и тут же замер; Малкольм и Сон Чжэ Юн разошлись в стороны, зажимая его в ловушке за столом.

— Я так не думаю. — Малкольм цокнул языком и полез в пальто за наручниками. — Это довольно прочный стол, правда, Юн?  

— Весьма солидный, да.

— Итак, мистер Айверс. Вы развернётесь и встанете на колени, а я прикую вас к этому столу. Мы обыщем этот дом и территорию. Если мы ничего не найдём, возможно, мы вас не арестуем.

— Если я не арестован, вы не можете надеть на меня наручники.

— Можем, если вы представляете опасность для себя и окружающих. — Малкольм щёлкнул наручниками. — Прямо сейчас вы нарушаете законно выданный ордер на обыск, так что на колени.

Медленно, неохотно и тяжело Айверс подчинился, заведя руки за спину... но напрягся, когда его телефон завибрировал в заднем кармане.

— Это Адам? — спросил Сон Чжэ Юн. — Где он?

— Служит Господу, — прорычал Айверс. — Как я могу знать, кто это, если мои руки за спиной?

— Достаньте, — приказал Малкольм. — Дайте мне посмотреть.

Двигаясь неловко, Айверс вытащил телефон из заднего кармана; тень раздражения пробила его спокойствие, когда он провёл пальцем по экрану и поднёс его к лицу Малкольма, сверкая глазами.  

— «Скоро буду, молоко нужно?» — прочитал Малкольм, затем наклонил голову, глядя на Айверса. — Давайте. Ответьте, что молоко не нужно. Не предупреждайте его. Никаких кодовых слов, ничего. Пусть думает, что всё нормально.  

Айверс усмехнулся — странно плоско, как имитация настоящей усмешки, — и, проведя пальцем по экрану, с бунтарским видом показал Малкольму.  

— Как вы можете жить с собой, преследуя избранных Богом?  

Странное выражение промелькнуло на лице Малкольма. Он открыл рот, затем закрыл его, прежде чем сказать:  

— …Я рискну предположить, что вы понятия не имели, что я еврей, и как нелепо это звучит из ваших уст. — Когда Айверс начал открывать рот и его лицо снова исказилось, Малкольм поднял один палец. — Нет. Нет. Ни одного антисемитского замечания от вас. Закройте рот. Руки.  

Сон Чжэ Юн безучастно наблюдал, как Айверс неохотно протянул руки за спину, и Малкольм опустился на колени, чтобы застегнуть наручник на одном запястье, продеть цепь вокруг перекладины между ножками стола, а затем застегнуть второй.  

Выпрямившись, Сон Чжэ Юн отступил к двери.  

Он больше не мог находиться в одной комнате с Айверсом.  

Это было как вдыхать яд.  

— Мне нужно выйти на улицу, — сказал он.  

Малкольм встал, отряхивая брюки.

— Ты в порядке?

— Да. Мне просто нужен воздух. Если хочешь, я начну осмотр снаружи, пока ты ищешь внутри.

— Хорошо, — сказал Малкольм. — Звони, если я понадоблюсь.

Сон Чжэ Юн кивнул и вышел на свежий, чистый воздух, мотая головой и глубоко вдыхая, пока не перестал чувствовать запах пачули. Только ромашки, но это было не лучше. Он откинул волосы с лица.

Он не мог так сломаться.

Не тогда, когда каждый раз поднималось это тёмное, тревожное чувство, это ощущение неправильности …

И это только усиливало в нём жажду чего-то, что могло бы заглушить мир и стереть все эти удушающие, клаустрофобные, неправильные ощущения. 

Потратив несколько мгновений на то, чтобы прийти в себя, он шагнул обратно на лужайку и направился прямиком к заднему двору. Двор был почти пуст, если не считать сарая и нескольких садовых инструментов, прислонённых к задней стене дома. Сарай вполне мог стать хорошим местом для начала, и старый тяжёлый железный замок на двери нисколько не помешал Сон Чжэ Юну — он открыл его за считанные секунды одним быстрым движением. Он распахнул двойные двери, впуская дневной свет.  

И выпуская наружу зловоние человеческого присутствия.  

Запах тела, запертого в тесном пространстве — пота, отслоившейся кожи, биологических жидкостей и испражнений; вонючее ведро в углу издавало большую часть смрада, но запах человека, казалось, пропитал деревянный пол, ткань убогой подстилки, разбросанные повсюду лоскуты ткани. Внутри никого не было, но зловоние было таким подавляющим, что казалось отдельным присутствием, разъедало глаза Сон Чжэ Юна и заставило его отвернуться, кашляя в рукав.

Но не раньше, чем он заметил что-то на внутренней деревянной стене.

Рисунок цветка, нацарапанный неуклюжими линиями; края бледного дерева были испачканы тёмной, ржаво-красной краской.  

С ужасом чувствуя, как в животе поднимается тошнота, он отступил назад и, повысив голос, обратился к дому:  

— Малкольм? — выкрикнул он, голос сорвался на кашель, затем он попытался снова: — Малкольм!  

Через несколько секунд шаги Малкольма загрохотали по крыльцу, дверь распахнулась, и он вылетел на лужайку, направляясь к Сон Чжэ Юну.  

— Сон Чжэ Юн? Что случилось? — спросил он, задыхаясь. — Ты в порядке?  

Прежде чем Сон Чжэ Юн успел ответить, со стороны подъездной дорожки донёсся звук захлопнувшейся двери машины, и они оба подняли головы.  

Когда Адам Айверс вышел из маленькой голубой малолитражки, он посмотрел на них с настороженностью и сдержанностью, но с проблеском осознания на лице. Челюсть Малкольма сжалась, когда он взглянул внутрь сарая, затем на Адама — и Сон Чжэ Юн не думал, что Малкольм осознаёт, что инстинктивно встал между ним и Адамом, прикрывая его собой..  

— Что ж, — сказал Малкольм, и его приятный тон почти пародировал манеру самого Адама. — Снова здравствуй, Адам.