[8: СМЕРТЬ МОЯ]

Эдмунд Бишоп не ожидал, что снова откроет глаза.

Сначала он не был уверен, что они вообще открыты; не был уверен даже, что он вообще жив, когда всё вокруг было кромешной тьмой — той тьмой, что поглощает все прочие чувства, пока звук, запах, вкус и осязание не отступают, а тьма не становится всем.

Но он чувствовал — вяло понял он. Чувствовал пустоту в глазнице там, где должен был быть его стеклянный глаз, и отсутствие знакомой тяжести, сопровождавшей его большую часть жизни. Он также слышал — отдалённо, слабо, но всё же различал медленный писк, двигавшийся в ритме сердцебиения.

Да. Он заземлился на двух чувствах, даже если все остальные, казалось, парили где-то далеко. Но за двумя чувствами пришли и другие, и терпкий медицинский запах подсказывал, что, возможно, только возможно, он в больнице.

Учитывая, что он не чувствовал раны там, где Стэнтон вонзил заточенную пластиковую заточку ему в рёбра, он, вероятно, также находился под сильными седативными.

Это объясняло многое другое, подумал он. Ощущение парения. Лишь смутное чувство прикосновения: ткань, липнущая к нему, что-то прохладное и твёрдое вокруг одного запястья и лёгкое жжение иглы во внутреннем сгибе локтя. Он узнал бы больше, если бы мог это увидеть, но даже если чувства возвращались, комната всё ещё была сплошной пустотой, полым ничто.

Где-то в углу он, кажется, уловил слабый отблеск жёлто-оранжевого света, пробивающегося сквозь щели, но он был настолько тусклым, что, возможно, ему только чудилось. Так же, как, возможно, ему чудились звуки торопливых шагов и крики снаружи; так же, как, возможно, ему чудилось само то, что он жив, когда он лежал на полу столовой следственного изолятора и смеялся, пока тёплая и гостеприимная тьма не пришла забрать его.

И так же, как, возможно, ему чудилась маленькая, стройная фигура, стоящая в углу комнаты — чернее чёрного, будто у ночи была собственная тень, отбрасываемая этим силуэтом.

Он не осознавал, что фигура живая и дышащая, пока его собственное дыхание не остановилось. Он замер, глядя, как стройный силуэт отделяется от лужи тьмы в углу и приближается. Значит, свет был настоящим, потому что в слабом отблеске аварийно-жёлтого свечения, сочащегося сквозь жалюзи, он мог различить блеск тёмных волос, стянутых назад, блеск карих глаз, гладкий отблеск небольших участков смуглой кожи, что оставались открытыми под облегающим чёрным.

Он шевельнул пересохшими, потрескавшимися губами. Вспомнил, как дышать. Заговорил. Голос был сухим дребезжанием в горле.

— Я вас знаю, — прохрипел он, и его голос стал трескучим, пронзённым молниями звуком, рассекающим нереальность тьмы и делающим мир обыденным, реальным и конкретным.

Человек подошёл ещё ближе к кровати. Эдмунд не привык видеть их такими — в утилитарном тактическом чёрном, с напряжённым, жёстким и торжественным выражением лица. В последний раз, когда он их видел, они были смеющимся, хитрым существом, висящим на руке босса и смотревшим на Эдмунда знающими глазами того, у кого много секретов, которые приходится хранить, и мало таких, которыми можно поделиться.

Станет ли последний вздох Эдмунда, довершающий работу, ещё одним секретом, запертым за хорошенькими губами?

Они остановились у края кровати, серьёзно глядя на него сверху вниз.

— Мы здесь не по тем причинам, о которых ты думаешь, — сказали они, их музыкальный голос был едва слышен. Они положили руку на край кроватной перекладины, затем провели ею вниз, коснувшись звенящей цепи наручников. Эдмунд был прикован к кровати, понял он. — Нас никто не посылал. Точно не он.

— Тогда почему? — спросил Эдмунд.

— Мы вытаскиваем тебя отсюда, — сказали они. В слабом свете Эдмунд не мог разглядеть, что именно они делают, но уловил блеск металла, затем лёгкий щелчок и звон. Наручник на его запястье ослаб. — У нас мало времени, нужно двигаться.

Мало времени?

Эдмунд резко вдохнул.

Они всё это спланировали.

Спланировали вытащить его из следственного изолятора и перевести на более доступную больничную койку — и теперь всё, и нападение, и затравленный взгляд Стэнтона, и бессмысленность происходящего, обрело своего рода ужасную и злую ясность.

— Вы... послали Стэнтона, — медленно произнёс он одними губами. — Это были вы.

— Прости. Это был единственный способ. — Они украдкой оглянулись через плечо, затем обошли кровать и повозились с чем-то; с механическим жужжанием верхняя половина кровати начала подниматься. — Он должен был быть осторожнее.

Но осторожность не входила в их репертуар, подумал Эдмунд. Не для таких, как он; не для таких, как Стэнтон. 

Эффективность — да. Осторожность — никогда.

Не с посторонними.

— Теперь он Безмолвный человек, — тупо сказал он.

— Да, — сказал его спаситель в чёрном, и в голосе прозвучала странная боль. — Да, так и есть.

Затем они отступили, снова растворились в тенях у стены и появились с инвалидной коляской, слабо блеснувшей спицами в скудном свете.

— Вот. Мы знаем, что ты не можешь идти, но нам нужно, чтобы ты помог нам усадить тебя сюда.

Эдмунд только кивнул. Он не знал, что чувствует по поводу того, что выжил, когда уже тихо принял смерть, вверив свою душу стеклянному глазу, а без глаза чувствовал себя оболочкой, лишённой духа. Но сейчас было не время задавать вопросы. Он замер, пока они вытаскивали иглу капельницы из его руки и опускали поручень кровати, затем попытался найти в себе хоть немного сил, чтобы помочь этому маленькому существу поднять его в сидячее положение.

Он скорее сполз и рухнул в коляску, чем сел... и тут пришла боль — вспышкой жара разрывая бок и вопя сквозь плоть. Зашипев, он обмяк на спинке кресла, вцепившись в подлокотники, и бесполезно уперся босыми пятками в холодный кафель.

— Прости, — снова сказали они, дожидаясь, пока он с трудом, мучительно поднимет ноги на подножки, прежде чем взяться за ручки и покатить его к двери. — Нам нужно, чтобы ты сейчас был в сознании, но как только мы будем в безопасности, мы достанем тебе что-нибудь от боли.

— А другие пациенты...? — выдавил Эдмунд сквозь зубы, стиснутые от боли. — Жизнеобеспечение. Нет питания.

— Мы не отключали питание. — В голосе человека появилась мрачная едва заметная улыбка, но она всё же была. — Мы просто отключили свет и позволили им думать, что мы отключили питание. Они не поймут, пока не заметят, что генераторы не включаются. Жизнеобеспечение работает.

Они обошли кресло и открыли дверь; больше света полилось из аварийных лампочек, расположенных вдоль верхних стен. Они выглянули наружу, быстро окинули взглядом коридор, затем вернулись и задержались на Эдмунде странным, далёким взглядом; свет очертил высокие изгибы их скул.

— Мы всегда считали тебя странным человеком, Эдмунд Бишоп.

— Это так, да, — согласился Эдмунд. — А вы странные?

Их улыбка стала шире — печальная, но сладкая.

— Мы все немного странные, мы думаем.

Затем они снова взялись за ручки, и коридор превратился в размытую полосу тьмы и маленьких цветных пятен, пока они катили его к лифту. Несколько человек промчались мимо, но никто не остановился, чтобы прервать их или расспросить, пока медсёстры и врачи ныряли в палаты пациентов, выкрикивая приказы друг другу. По какой-то причине — причине, которая казалась суеверной и странной, когда логика говорила обратное, — Эдмунд ожидал, что лифт не будет работать.

Но когда человек нажал кнопку, двери с лёгким звоном открылись, явив квадрат света настолько яркого и жгучего, что он выжег его единственный глаз в белое ничто. Эдмунд заморгал, поморщился и тёр его, пока глаз не заслезился, а человек вкатил его внутрь. Двери закрылись с мягким звоном.

Когда Эдмунд снова открыл глаз, тот уже не так болел, и он откинул голову, чтобы с изумлением посмотреть на сосредоточенное, задумчивое лицо, нависающее над ним. Они тоже были из Безмолвных, подумал он... но выкованные и сформированные в другом горниле, которое дало им больше свободной воли, больше самостоятельности, больше драйва, чем Эдмунд когда-либо мог представить.

Лифт снова звякнул, открываясь, и выпустил их в служебный коридор, полностью освещённый и такой спокойный, будто несколькими этажами выше не бушевал чистый хаос. Ещё раз быстро оглянувшись по сторонам, Безмолвный покатил его по коридору к аварийному выходу.

Но когда дверь открылась, тьма снова ждала. Ночь обрушилась чёрными простынями, а уличные фонари оранжево отражались в шершавом мокром асфальте.

— Отсюда идём пешком, — сказали Безмолвный. — Одна трещина в асфальте — и кресло опрокинет тебя лицом вниз. Вот. Давай.  

Они наклонились, подсовывая руку ему под плечи. 

— Нам нужно быстро. Наше окно для побега скоро закроется, и если кто-нибудь сообразит, что происходит, раньше нас, нам конец.

Эдмунд позволил им поднять себя, даже если тело кричало остановиться. У него не было сил; он был мешком плоти без костей, обвисшим, гнущимся, резиновым, и единственным острым и твёрдым внутри была боль. Но всё же он заставил себя подняться, тяжело дыша и цепляясь за плечо Безмолвного. Шея напряглась, под кожей пульсировали жилы.

— Как... как вы это сделали...?

— Это то, что у нас получается лучше всего. — Они переместили хватку, обхватывая его за талию, и отпихнули коляску с дороги, освобождая дверной проём. Дверной проём... и свобода. — Поэтому некоторые называют нас паучком.

Эдмунд не понял — как не понял и меланхоличной ноты горя в их голосе. Но сейчас было не время, и он попытался захромать вперёд... только чтобы зашипеть и рухнуть на колени. Безмолвный опустились вместе с ним, смягчая падение и не давая ему удариться слишком сильно.

Он позволил голове безвольно, слабо опуститься им на плечо, глядя снизу вверх.

— Почему? — спросил он. — Почему я?

— Может, нам надоело, что люди умирают из-за нашего дерьмового вкуса в мужчинах. — Они переместили вес, врезаясь плечом в его здоровый бок, и с лёгким кряхтением приподняли его. — Обопрись на нас.

— Я... я слишком тяжёлый, — запротестовал Эдмунд, шатаясь.

— Поверь мне, мы сильнее, чем выглядим.

Они были правы. Эдмунду было странно видеть, как это маленькое, жилистое существо поднимает его, напрягаясь, но крепко удерживая. Именно их сила двигала их обоих, когда они вывалились на парковку. Ночь была глубокой и огромной, небо выгибалось пустотой, звуки города были приглушёнными и странными, пока Эдмунду не показалось, что он снова соскользнул на грань смерти, зависнув в пограничном пространстве между миром живых и миром призраков.

Но никакой призрак не мог бы испытывать боль так, как испытывал он, пока Безмолвный, шатаясь, вели его через парковку в тёмное пространство между двумя зданиями — переулок, который вывел их на ещё одну узкую, тайную улицу, и ещё одну, и ещё одну, и ещё одну, пока Эдмунд не перестал понимать, где лево, где право, и всё вокруг не перевернулось.

Но мир встал на место резким рывком, острым, как стрела, пригвоздившая его на месте: они вышли на другую пустынную площадку перед заброшенным зданием. Единственным транспортным средством здесь был тёмно-бордовый Chevy Impala, небрежно стоявший поперёк выцветших линий разметки, с опущенным верхом.

Знакомая фигура прислонилась к водительской двери Impala — зверски огромная, гора в форме человека, бык с массивными плечами. Свободные чёрные волосы Джейсона Хуана свисали на лицо, затеняя глаза, но нельзя было ошибиться: этот тёмный, пронзительный взгляд был прикован к ним.

Безмолвный замерли, их хватка на Эдмунде усилилась, и Эдмунд понял.

Хуан наконец решил убить его, потому что он действительно был обузой.

Но Безмолвный стояли между ними — живой щит, слишком маленький для духа, который в нём жил.

Хуан выпрямился, размыкая руки, скрещённые на груди, и позволяя им свободно опуститься по бокам. Всё в лёгкости и силе его тела говорило, что ему нечего бояться, но в глазах появилась тревога, пока он пристально смотрел на Безмолвного. Они стояли друг против друга со сжатыми челюстями, разделённые таким множеством невысказанных слов, которые Эдмунд не мог прочитать, но мог чувствовать, как дождь слёз, омывающий его кожу.

— Ну же, Сэйд, — сказал Хуан, цокая языком и качая головой. — Вы правда думали, что я не пойму, что это вы?

Безмолвный по имени Сэйд не стали предупреждать. 

Они внезапно выхватили тонкий Ruger из наплечной кобуры, болезненно крепко удерживая Эдмунда одной рукой, а другой резко наводя Ruger на Хуана.

— Отойди, Мин Чжэ, — сказали Сэйд медленно и отчетливо, но Хуан только улыбнулся и развёл руками.

— Вы в меня не выстрелите.

Палец Сэйд сжался на спусковом крючке, глаза сузились.

— Проверь.

Это было неправильно, думал Эдмунд. Всё это было неправильно. Он вспоминал всё больше: встречи в тёмных комнатах, шёпот инструкций и то, как иногда босс, казалось, забывал, что они вообще там, когда тонкая хорошенькая рука обвивалась вокруг его руки и тянула его вниз, чтобы они могли поделиться тайными словами и едва ощутимыми прикосновениями губ.

Они любили друг друга. Хуан и Сэйд любили друг друга, и Эдмунд мог видеть эту любовь, натянутую между ними верёвкой боли, эту связь, кровью сердца связывающую их неразрывно и в сладости, и в отчаянии.

Всё не должно быть так. Не так, не из-за него, и он приоткрыл губы, чтобы заговорить... но Хуан украл каждое слово из его рта и каждую мысль из его головы, когда вытащил Beretta из кобуры на бедре, щёлкнул предохранителем и прицелился.

Каждый выстрел, который Эдмунд когда-либо произвёл, каждый тренировочный патрон, каждая смерть отточили его зрение до состояния перископа, и он мог отследить эту траекторию одним взглядом: прямо между глаз Сэйд. Обещание боли за боль, выстрел за выстрел, пули за пулей.

И если это не прекратится, никто из них отсюда не уйдёт. 

— Что ж, — сказал Джейсон Хуан. Медленная, тёмная улыбка растянула его губы. — Посмотрим, кто нажмёт на спусковой крючок первым, да?