[8: КОГДА БЕРЕГА НАЧИНАЮТ РАЗМЫВАТЬСЯ] часть 1

Сон Чжэ Юну, возможно, придётся научиться по-настоящему любить кофе. 

Возможно, ему также придётся развить в себе настоящий вкус ко сну. 

В какой-то момент, признал он, ему придётся перестать с безраздельной сосредоточенностью посвящать себя делу, забывая о сне и еде. Он уже выбивался из сил после недель такой работы, позволяя себе спать только когда Малкольм заставлял его отложить работу и уйти из участка, или когда успешное закрытие дела давало ему на это разрешение. Глаза были тяжёлыми, голова затуманенной — и, без сомнения, Малкольм был не в лучшем состоянии. Сон Чжэ Юн, по крайней мере, украдкой вздремнул по дороге в Черчвилл.

А Малкольм, насколько он мог судить, бодрствовал ещё до того, как Сон Чжэ Юн появился у его порога в два часа ночи, чтобы пойти по следу Тиши Джонс.

Что означало, учитывая, что сейчас почти полночь...

Малкольм, вероятно, не спал почти двадцать четыре часа, если не больше.

Сон Чжэ Юн опустился на пассажирское сиденье «Камаро», согревая озябшие руки о кружку с кофе, которую он только что наполнил из довольно большого термоса на заднем сиденье, поморщившись от горького запаха. Пакетики с сухими сливками не так смягчили горечь, как ему хотелось, но, по крайней мере, это бодрило его достаточно, чтобы оставаться настороже, пока он наблюдал за тёмным, безмолвным домом Уоррена Стерлинга, высматривая движение, которое так и не появлялось. 

Они стояли здесь уже четыре часа, припарковавшись у края участка, скрытые от глаз изгибом дороги и оставшись на противоположной стороне улицы. Они прибыли, когда Стерлинги загоняли лошадей на ночлег, а сумерки наступили быстро и резко, как это часто случается на стыке сезонов. Ни Уоррен, ни Дерек Стерлинг не заметили их, скрывшись в доме... хотя Сон Чжэ Юн и Малкольм стали свидетелями картины напряжённости: мужчины почти не разговаривали, кружили друг вокруг друга, как злые гиены, оспаривающие территорию, то и дело сталкиваясь с рычанием и резкими жестами.

— Кто-то облажался, — тихо сказал Малкольм, прижимаясь губами к краю своей кружки. — И кто-то этим недоволен.

— Как скажешь, — ответил Сон Чжэ Юн. — Но если Дерек Стерлинг подозревает своего отца в убийстве... неужели он настолько лоялен, что не обратится к властям?

У Малкольма не было ответа.

Стерлинги превратились просто в силуэты на фоне освещённых окон, занимаясь обычными делами — ужин, уборка, подготовка ко сну. Ничего интересного; ничего подозрительного.

И поэтому Сон Чжэ Юн и Малкольм просто устроились ждать в тишине, которая почти была бы дружеской, если бы Сон Чжэ Юн не продолжал возвращаться к словам «Мой бывший муж удивительно сильно в тебя влюблён, детектив Юн», только чтобы отскочить от этого воспоминания, как магнит, сталкивающийся с магнитом той же полярности. Сама эта мысль отбрасывала его назад.

Он не мог думать об этом сейчас.

Или вообще.

И ему не следовало беспокоиться о Малкольме и его недосыпе, даже если каждый раз, когда его взгляд падал на старого волка, он не мог не задерживаться на тёмных тенях под его глазами — и на том, как линии его обветренного, изрезанного морщинами лица, казалось, углублялись, превращая его из просто небрито-сурового в едва заметно измождённого.

Малкольм опёрся на руль, небрежно свесив руки и лениво приподняв плечи, глядя на дом отстранённым, полуприкрытым взглядом. Взглядом, который внезапно переметнулись на Сон Чжэ Юна, скользнул по нему, прежде чем он спросил:

— Тебе холодно? Я могу включить обогрев.

Сон Чжэ Юн покачал головой.

— Я бы предпочёл не застревать посреди ночи перед домом особенно враждебного подозреваемого, если ты посадишь аккумулятор, спасибо.

— Справедливо. —  Малкольм с усмешкой откинулся на водительское сиденье, сплетая руки на животе. — Нам, возможно, придётся просидеть здесь до рассвета. А температура будет падать.

— Мы не заметим холода, если будем спать. Можно дежурить по очереди. Спать сменами.

— Это могло бы сработать, — задумчиво сказал Малкольм, поджав губы. — Но я предпочёл бы спать с т...

Сон Чжэ Юн резко поднял руку, едва не прижав ладонь к лицу этого проклятого волка.

— Нет.

Рассмеявшись, Малкольм откинул голову на спинку сиденья, повернув её к Сон Чжэ Юну; его распущенные волосы рассыпались по лицу, путаясь в ресницах и касаясь губ, а сияющие сине-стальные глаза светились в темноте.

— Ты правда не дашь мне ни капли пощады, да?

— Нет. — Сон Чжэ Юн снова сжал кружку в руках, прижавшись губами к краю и вдыхая тёплый пар. — И тебе это нравится.

— Да. Нравится, — протянул Малкольм хрипло. — Это не даёт мне стать слишком сентиментальным.

— По крайней мере, ты сказал это сам, так что мне не пришлось.

— Эй! — запротестовал Малкольм, затем добавил с таким ужасным акцентом, что Сон Чжэ Юн почти не понял, какое слово он пытался произнести: — ...jot.

Он закатил глаза.

— Если это единственное слово на корейском, которое ты когда-либо выучишь, я провалился.

— Ты хочешь, чтобы я выучил корейский?

— Я... — Сон Чжэ Юн нахмурился. Нет. Нет, он абсолютно не хотел, чтобы Малкольм был посвящён в интимность общения на его родном языке и выражениях. Он пробормотал себе под нос, прижимаясь губами к кружке. — Хн.

Слабый звук ткани по кожаной обивке был слишком громким, когда Малкольм повернулся на сиденье лицом к Сон Чжэ Юну, опираясь локтем о подголовник.

— Может, тебе стоит научить меня, — сказал он. — Или я куплю подписку на Rosetta Stone*. Избавлю тебя от головной боли.

— Хн, — повторил Сон Чжэ Юн и глубже вжался в сиденье. — ...я, возможно, подумаю о том, чтобы научить тебя. Но не во время слежки и при почти полном отсутствии сна.

— Справедливо, — сказал Малкольм. — Тогда расскажи мне что-нибудь, чтобы я не заснул?

— Например...?

— Что угодно. Странные школьные истории. Что ты думаешь о капитане.

Сон Чжэ Юн вздохнул.

— Я восхищаюсь эффективностью капитана и её приверженностью этике отдела, — ровно ответил он, но Малкольм только смотрел на него, терпеливо ожидая, лёгкая улыбка играла на его губах. Из всех надменных, невыносимых, раздражающих... Сон Чжэ Юн посмотрел на него, затем отвернулся, хмуро глядя в окно. — Ладно. Хочешь знать, почему я говорю так, как говорю?

— Д-да...?

Чёрт возьми, Сон Чжэ Юн не краснел. У смущённого жара на его щеках и в горле не было абсолютно никаких причин.

— Ты сам указал на это охраннику, с которым мы говорили во время расследования убийства Мэрион Гарви, — отрезал он. — Предполагаю, тебе было любопытно, несмотря на то, что ты защищал моё право говорить, как мне нравится. И ты просил школьную историю.

— Ты запомнил это?

— Я обращаю внимание на то, что ты говоришь, Малкольм, — признал Сон Чжэ Юн и тут же пожалел об этом, когда этот пронзительный синий взгляд мгновенно заострился, почти обжигая его.

— ...о, — тихо, удивлённо сказал Малкольм. — Мне было любопытно, да. Я просто стараюсь не спрашивать о таких вещах, если ты сам не предлагаешь. По крайней мере, не часто. Ты становишься колючим.

— Правда? — Он знал, что да. Он знал, он просто... Он стукнулся головой о спинку сиденья. — Я... возможно, мне стоит поработать над этим.

— Это твой выбор, — мягко сказал Малкольм. — Твоё пространство — это твоё пространство. Если ты захочешь впустить меня, ты впустишь, когда будешь готов. Хотя не скажу, что я был бы против.

Малкольм откинул волосы с лица, и Сон Чжэ Юн поймал себя на том, что хочет протянуть руку, сделать это самому, запустить пальцы в эту серо-серебряную гриву с последними остатками цвета, почувствовать её дикость, льющуюся через его руки и опутывающую его, когда он убирает её с лица Малкольма. Он так глубоко ушёл в эту мысль на несколько секунд, что почти не услышал, как Малкольм продолжил с той ленивой, тягучей теплотой.

— И мне было бы интересно услышать эту историю.

Сон Чжэ Юн резко отвёл взгляд, напоминая себе дышать. Нет. Нет, чёрт возьми, это была вина Габриэль Леон-Халаджи. Даже если он был виноват не меньше, и он понимал, что его разум делает: прячется от банального, однообразного ужаса часов ожидания в поисках мёртвой девушки, сосредотачиваясь на более непосредственных и отвлекающих вещах. Вот и всё.

Конечно.

Он медленно выдохнул, игнорируя странное, сжатое чувство в груди, и заставил себя ответить спокойно.

— Это не столько история, сколько просто... — Он замолк. — То, что случилось.  

Вспоминать это было нелегко, но... это казалось одним из тех моментов, которые создают мост между ними, будто они делятся секретами в исповедальне, и через мгновение он поднял взгляд, встречаясь с тёмными глазами, устремлёнными на него. 

— Мои родители начали тайно учить меня английскому, когда мне было шесть лет. К тому времени, как мы покинули Пхеньян, я говорил почти как носитель языка, и это только улучшилось, когда я общался с носителями на корабле, который вёз нас в Северную Америку. Поэтому, когда я пошёл в старшую школу на первый курс в Лос-Анджелесе, я был довольно уверен в том, что и учёба, и разговорные навыки более чем соответствуют американскому образованию. — Он поморщился. — Но мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что бояться следовало не учебной программы.

Брови Малкольма опустились.

— Люди были с тобой жестоки?

— Одним словом, да. — И он всё ещё помнил чувство разочарования, растерянности, беспомощности. Осознание того, что иногда, что бы ты ни делал, ты не можешь изменить того, насколько жестокими и ужасными могут быть люди — просто потому, что могут. Он был слишком молод для этого урока, думал он, но тогда... — Мои учителя притворялись, что не понимают меня. Что мой акцент слишком сильный. Они даже влияли на мои оценки из-за этого. Они считали это забавным.

— У тебя почти нет акцента, — тихо сказал Малкольм, теплота в его голосе углубилась, будто он мог окутать Сон Чжэ Юна каждым нежным словом и укрыть в них. — Ровно столько, чтобы ты был Сон Чжэ Юном.

— Да... что ж. — Он тихо прочистил горло. — Сначала учителя, потом ученики... это стало общей шуткой. Наряду с обычными насмешками вроде «чего? я не понимаю чинг-чонг» и тому подобным, как вы могли ожидать. — Слова были липкой, кислой тяжестью на языке, но он нашёл в себе гордость и приподнял подбородок — как бы горько это ни было. Где-то глубоко внутри всё ещё тлела похороненная победа. — Поэтому я сделал так, чтобы было невозможно утверждать, что меня не понимают, по крайней мере ради моих оценок. Я начал говорить очень тщательно и произносить слова с идеальной точностью, без единого сокращения или сленга — так что любой, кто утверждал, что не понимает, явно лгал.

— И привычка закрепилась?

— Привычка закрепилась, — согласился Сон Чжэ Юн. — А затем каким-то образом это стало... просто удобным способом держать других на достаточном расстоянии, чтобы их колкости даже не могли до меня дотянуться. — Он неуверенно взглянул на Малкольма, наблюдая за ним искоса. Чего Сон Чжэ Юн хотел, рассказывая это Малкольму? Его принятия? Его понимания? — Я... осознаю, что из-за этого звучу слишком официально и не особенно доступно.

— Возможно, но когда ты злой, отвергнутый подросток, хочешь ли ты быть особенно доступным? — парировал Малкольм с фырканьем. — Они были мудаками. И похоже, это был лучший защитный механизм, который ты мог придумать в то время.

Как Малкольму всегда удавалось делать всё таким простым, таким лёгким? Он просто принимал вещи за чистую монету, принимал людей за чистую монету... принимал Сон Чжэ Юна за чистую монету. Кто он, почему он такой... это... не было тем, к чему он привык, и он снова быстро отвёл взгляд, уставившись в ветровое стекло «Камаро».

— Полагаю, — отрывисто сказал он.

— Эй. — Шершавые костяшки пальцев коснулись его плеча, царапнув по коже куртки, и, несмотря на слои одежды, Сон Чжэ Юн мог поклясться, что чувствовал это прикосновение на своей плоти — горячее, грубое, заставляющее что-то скручиваться в животе. И это скручивание становилось всё туже от глубокого, почти томного рычания в голосе Малкольма, когда он продолжил: — Мне это нравится. Это... это просто... ты.

Прикосновение задержалось, рука легла на плечо Сон Чжэ Юна. 

— И ты мне нравишься.

Сон Чжэ Юн зашипел. Неужели Малкольм должен быть таким чертовски прямолинейным?

— Ты мудак, — отрезал он и отбросил руку Малкольма.

Но Малкольм только рассмеялся — спокойно, совершенно невозмутимо.

— Я знал, что ты меня оскорбишь.

Сон Чжэ Юн метнул на него ещё один раздражённый взгляд — и увидел, что Малкольм смотрит на него с той же лёгкой, почти нежной улыбкой, которая затягивала эти бесячие, раздражающие, совершенно нежеланные узлы внутри Сон Чжэ Юна ещё туже.

— Почему ты выглядишь таким довольным?

— Не знаю, — сказал Малкольм. — Просто доволен.

— Тц. — Сон Чжэ Юн сморщил нос. Мудак. Jot. Малкольм всегда был и останется гребаным jot’ом. — Ты бодрствуешь сейчас?

— Да.

— Тогда... — Сон Чжэ Юн опустил кружку в подстаканник, откинул пассажирское сиденье и немедленно повернулся на бок, спиной к Малкольму, вытянувшись и положив голову на руку. — Я буду спать.

Хрипловатый, рычащий голос — бархат и песок — дразнил его за спиной, словно облизывая затылок.

— Мысль о том, чтобы бодрствовать и оставаться наедине со мной в тёмном, тесном пространстве, настолько ужасна, Сон Чжэ Юн?

— Да.

— Как это сказать по-корейски?

— Это зависит от глагола, используемого для вопроса... — Он поймал себя и замолчал, прорычав: — Посмотри в словаре.

Даже отвернувшись от него, было трудно не понять, что Малкольм изо всех сил сдерживает смех.

— Есть, сэр.

— Ненавижу тебя.

— Я начинаю думать, что ты имеешь в виду что-то другое, когда говоришь это.

— Пожалуйста, помни, что я не гнушаюсь ударить тебя по лицу.

— И если ты ударишь, — почти промурлыкал Малкольм, — мне придётся снова прижать тебя, пока ты не перестанешь хотеть этого.

Сон Чжэ Юн замер — и, возможно, только потому, что воспоминание было таким ярким, что почти захватило его в свой горячий, жгучий рот. Будто его проглотили: острые зубы, парное дыхание, влажность и скольжение языка. Язык воспоминания лизнул его, напоминая о том, как Малкольм прижимал его к мату: нейлон холодил спину, а Малкольм был горячим, его жёсткие руки сжимали запястья, ещё более жёсткое тело нависало над ним, крупная масса, исчерченная потом, и плоть тёрлась о плоть, и как бы он ни говорил себе, что не хочет этого, не чувствует этого к Малкольму, не реагирует ни на кого вот так...

Когда бёдра Малкольма прижались к его бедрам, а толстый член скользнул по нему, он чуть не разлетелся на искры и горячий пепел, его тело взметнулось и ожило, требуя, будто пытаясь компенсировать годы безразличия в одном обжигающем мгновении желания.

— Ты внезапно замолчал, — прогудел Малкольм с хитрой ноткой в голосе, и Сон Чжэ Юн повернул горящее лицо в кожу сиденья.

— Я сплю, — яростно пробормотал он.

— Я уверен, — сказал Малкольм и тут же вскрикнул «Ой!», когда Сон Чжэ Юн резко выбросил ладонь и шлёпнул его по руке.

— Сплю.

— Будь нежнее. Технически я ещё не восстановился, — парировал Малкольм, каждое слово было подавленным смехом. — Просто напоминаю. Трещины могут заживать до шести недель. Я подвижен, но ещё не здоров.

— Мне пришлось бы ударить тебя прямо по рёбрам, чтобы это стало проблемой.

— Ты, кажется, не имел проблем с этим на тренировочном мате.

— Ты, кажется, не имел проблем со своими рёбрами на тренировочном мате.

Он чувствовал, как тепло тела приближается, когда Малкольм наклонился.

— ...хочешь попробовать ещё?

— Нет, — прорычал он и, не глядя, оттолкнул рукой плечо Малкольма, отодвигая его назад. — Технически, я не должен был подписывать твоё возвращение к работе.

— Возможно. Почему подписал?

— Возможно, я доверился тебе и верил, что ты не сделаешь ничего особенно опасного в ближайшие шесть недель, потому что знаешь — я убью тебя, если сделаешь.

— Такой жестокий.

Ради всего святого... Сон Чжэ Юн развернулся, схватил старого волка за галстук и дернул его к себе, притянув так близко, что они оказались почти нос к носу — широко раскрытые, удивлённые сине-стальные глаза, грубая щетина бороды почти касалась его щёк, — и оскалился на Малкольма.

— Проверь меня, — прошипел он.

Затем отпустил Малкольма, оттолкнув его назад, сверля его взглядом ещё одно мгновение, прежде чем снова опуститься на сиденье и очень твёрдо закрыть глаза, чтобы не видеть этого довольно тлеющего взгляда, который сейчас скользил по нему, как огненные пальцы.

— Я...

— Сплю.

Малкольм растворился в тихом смехе.

— Ладно, ладно.

Тишина опустилась — особенно щекотливая тишина, когда намерение, казалось, заполнило пустое пространство между ними до краёв, грозя перелиться через край. Он сжал веки ещё сильнее, отказываясь смотреть... но это не помогало, когда он чувствовал это, и после раздражённого мгновения он стукнулся головой о сиденье, медленно, сдержанно выдыхая.

— Перестань.

— Перестать что?

— Ты смотришь на меня, пока я сплю!

— Как ты можешь знать? — спросил Малкольм. — Твои глаза закрыты.

— Я чувствую.

Даже если он чувствовал, что Малкольм смотрит на него, он не был готов к внезапному вторжению тепла и давления. Тяжёлое, грубое тело, состоящее из чистой опасной массы и сырой животной силы, легко опиралось на его руку и бок, когда Малкольм наклонился, перегнулся через него и опустил голову, пока эта дикая грива не упала на щёку, горло, плечо Сон Чжэ Юна. Он замер, делая дрожащий, неуверенный вдох, огненный поток мурашек прокатился по его телу волной от головы до пят, когда этот тёмный, грешный голос прошептал ему в ухо, горячий от обещания тысячи сладких и ужасных намерений.

— Вот что я имел в виду, когда говорил о том, чтобы дёргать тебя за хвост, — выдохнул Малкольм, жар его губ казался почти физическим прикосновением, так близко, кожа к коже. — Спи спокойно, Сон Чжэ Юн.

Он перекатил во рту его имя, будто оно было лакомством... и отстранился, оставив Сон Чжэ Юна слишком холодным без этого тепла. Тот едва дышал и не смел открыть глаза — он не смог бы справиться с сырой силой присутствия Малкольма, особенно если бы пришлось смотреть в эти потемневшие глаза и видеть каждое желание, каждый вопрос, каждую мощную тоску, нарастающую между ними. 

Он не знал, как с этим справиться. Он не мог с этим справиться.

И поэтому, выругавшись себе под нос, он снова повернулся на бок, спиной к Малкольму, и довольно решительно проигнорировал этого невыносимого старого волка.

По крайней мере, в этот раз Малкольм промолчал и оставил его в покое. Тишина, опустившаяся на этот раз, имела тихий привкус ожидания, и постепенно Сон Чжэ Юн сбавил обороты с колючего раздражённого напряжения до расслабления и, возможно, даже сна. Это было не совсем то, что он задумывал, когда предлагал спать по очереди, — Малкольм нуждался в отдыхе больше, чем он, — но он вздремнёт час или около того, а затем проснётся и даст Малкольму поспать подольше в следующую смену.

Но он только начал погружаться в дрёму, когда Малкольм снова заговорил, тихо позвав его по имени.

— Сон Чжэ Юн.

Он издал раздражённый вздох.

— Я сказал, я...

— Сон Чжэ Юн. — Резко, предупреждающе. — Посмотри.

Сон Чжэ Юн мгновенно насторожился, поток напряжённого внимания захлестнул его, отгоняя смущённое раздражение и сосредоточив его внимание полностью и исключительно на деле. Он открыл глаза, садясь, и проследил за взглядом Малкольма, когда старый волк напряжённо смотрел через дорогу на двор.

Один из Стерлингов — Сон Чжэ Юн не мог различить в темноте, Уоррен это или Дерек, их фигуры и походки были слишком похожи — вышел из дома и снимал брезент со старого Subaru. Он оттащил его и бросил в сторону, затем исчез за домом. Сон Чжэ Юн нахмурился.

— Что он делает?

— Не знаю. — Малкольм прищурился, наклоняясь над рулём, пока фигура вдалеке тащила что-то длинное вокруг передней части машины, конец безвольно свисал из его руки. — Шланг?

Пока они смотрели, силуэт включил шланг, и струя воды была видна только по слабому отражению лунного света в каплях; он начал обходить Subaru, поливая его и медленно двигаясь от передней части к задней.

Малкольм отшатнулся с озадаченным выражением.

— Он... моет машину. Кто моет машину в полночь?

— Очень хороший вопрос, — сказал Сон Чжэ Юн. — Это старший или младший Стерлинг?

— Слишком темно. Не могу разобрать. — Малкольм наклонился к нему, протянув руку, чтобы открыть бардачок и порыться внутри. — Где, черт возьми, я оставил эти бинок...

Он не успел закончить.

Потому что звук выстрела пронёсся в ночи — высокий, резкий и разнесшийся яростным эхом.

*Rosetta Stone — коммерческий программный продукт для изучения иностранных языков, основанный на методе погружения.