7 глава. Об осколках

Пути самых близких людей расходятся нежданно и негаданно — только есть одно «но». Обычно так видит только один из них. Для другого всё шло именно к такому концу, он был ожидаем, его буквально ждали, в каком-то смысле на него надеялись. Не слишком ли это жестоко для одного из них, того, кто не в курсе? А может, больше страдает тот, кто всё видит, но поймать фуру, которая несется со скоростью двести километров в час, не сможет, и потому молчит? Кто никогда не был на месте второго, никогда не поймёт, про что это. Никогда не поймёт, что такое — всё понимать и ощущать бессилие изо дня в день, а Федор знает это чувство лучше всех на свете. И он точно знает, каково это — каждый день говорить «прощай».

Но больше он не безмолвный наблюдатель, не сегодня.

— Жить… как? — голос Николая не дрожит, но ощутимо волнуется. Федор не любит эти нотки в голосе — похожи на мамины, когда она уже готова обвинять, но пока делает это не прямо. Уворачивается от ответственности.

— Нам пора заниматься своими жизнями. Каждому своей. Что скажешь? Я готов помочь тебе собрать вещи, а Иван отвезет тебя на вокзал или в аэропорт, дорогу оплачу и даже сниму квартиру в Москве на случай не слишком радушного приема от… твоей пассии, кхм. — Федор отворачивается и мельтешит по кухне. Убирает со стола чашки и тарелки, наливает себе воды, пьет и заставляет руки не дрожать уверенными, как ему кажется, встряхиваниями руки в воздухе. — Могу еще помочь с устройством на работу, или что там еще надо? В общем, я всё сделаю, просто составь список и либо покажи сейчас, хотя лучше вышли по почте, желательно Ивану, моя и так…

— Федор!

Стакан падает на пол и с громким звоном разбивается в дребезги. Осколки неприятно режут ноги, потому что разлетелись сильно, и Федор уже чувствует, как колет щиколотку. Хрусталь разбивать об плитку — вещь противная. Кусочки слишком мелкие, собрать сложно, а если под кожу попадает — достать сложно.

«С чувствами так же».

— Не обязательно было кричать, знаешь ли, я не глухой. Что тебе не нравится? — он уже не расположен к доброму разговору. Тревожность берет вверх, забивая голову страшными картинами одиночества, в котором он останется со своей одержимостью. Побеждает злость и страх, совсем не здравый смысл, на который он полагался изначально, но кто он такой, чтобы говорить о своих страхах сейчас или иметь право о них думать? Федор больше не намерен быть гирей, удерживающей Николая в этой дыре, которая рано или поздно погубит их обоих.

Николай делает шаг вперед, прямо по осколкам. Они не сильно царапают грубые стопы, но достаточно ощутимо, хотя ему сейчас кажется, что внутренности отпинали и вынули наружу, разбросав по полу, так что какие-то там осколки хрусталя — сущий пустяк. Федор делает шаг назад, упираясь спиной в столешницу, а Николай всё подходит, пока не оказывается слишком близко.

И будь Федор проклят, если сейчас не ждал сцены как в тупейших мелодрамах российского, да и не только, телевидения. Вот, к нему подходит тот самый прямо по битой посуде и…

Сколько раз это было в его голове? Сотни? Точно непозволительно много для друга. Мерзость.

— Федор, что на тебя нашло? Объяснись. Ты собрался на тот свет и решил меня спровадить или что? Какого ты вообще хуя творишь? Я что тебе сделал? Я всю жизнь был рядом, служил тебе, выручал, никогда не оставлял, так что я сделал не так? Неужели великому Федору Михайловичу Достоевскому этого всего реально мало?! Что ты за бездонная дыра такая?! Что еще тебе нужно?! Я должен за тебя умереть, чтобы ты душу мне не травил, изверг?! Отвечай! — Николай переходит на явный крик, но лицо Федора вновь стало спокойным. Он оттолкнул от себя садовника и, хрустя осколками под ногами, пошел к углу за веником.

«Тебя. Я хочу тебя. Только тебя и никого больше».

— Ты, блять, будешь сейчас подметать? Серьезно? Отдай мне эту штуку! — Николай попытался вырвать веник из рук Федора, однако тот ему не позволил.

— Уходи, Николай. Мне не нужны мученики да страдальцы. Найди себе другого Христа, за которого умрешь, и что ты там еще хотел — с этим не ко мне.

— Ты…! — садовник взял его за грудки, притянув к себе. Да, всё-таки от Коли всегда пахнет очень приятно. Земля и трава, и дождик. Совсем как в детстве.

Федор смеется, сухо, но эмоционально, достаточно, чтобы Николай поморщился. Может, ему даже омерзительно? Берется за запястье одной из рук на его грудках и смотрит на Колю.

— Ну что я? Тварь? Мразь? Давай, ударь меня еще раз, может, убьешь на этот раз, а то надоело. Давай, бил дважды, один раз инвалидом сделал вообще, осталось третий раз ударить. Твой бог же троицу любит? — Николай злится редко, но за последние сутки Федор видит его злость раз пятый. Это приятно, почти индивидуальное отношение — значит, он его цепляет. Радует ли это? Сейчас скорее нет, чем да, хотя обычно это неплохо поднимает ему настроение. Но ситуация совсем не та. На его лицо светит солнце. Оно так красиво подсвечивает глубокий цвет глаз Коли — они сияют.

Николай отбрасывает Федора от себя. Тот падает на пол, на осколки, ударившись спиной о холодильник. Позвоночник и поясница ноют, вчерашние травмы болят с новой силой.

— Это окончательный твой ответ? Хочешь, чтобы я ушел?

— Мечтаю. Вали уже, бесполезный кусок дерьма. Расплачься еще.

— Я знаю, что ты не такой, Федор. Я знаю тебя. И я не представляю, что с тобой сейчас происходит, но…

— Да ничего ты обо мне не знаешь! Ни черта вообще ничего! Ты только и знаешь, что жалеть себя любимого! — Федор ставит руку на пол. Осколок рвет ладонь, и он отдергивает ее, но всё равно пытается подняться. — Ты же такой несчастный у нас! Злая семья Достоевских замучила, да?!

— Да что ты несешь! Я всю жизнь посвятил тебе!

— Да кто тебя просил, идиот? Я тебя просил это делать? Я не помню такого!

— Ты неблагодарный идиот!

— А ты непроходимый баран! Я, может, тебя люблю! Как, блять, мужчину, кусок ты… И знаешь, что?! Я целовал тебя! Ночью, пока ты спал! Может, даже не один раз! И… — он замолкает. Не договаривает, до мозга осознание фразы доходит позже, как в замедленной съемке.

Федор кричит и бьет кулаком в пол. Обоими кулаками, стучит со всей силы, будто желая собрать на них все осколки, пока Николай стоит в оцепенении и смотрит в одну точку.

Солнце за окном прячется за тучами окончательно. Кухня погружается в полумрак, словно наступил вечер, хотя на часах всего около часа дня. Осенняя темень съедает всё хорошее, что осталось после лета, заставляя мир погрузиться в уныние и спрятаться дома. Но людям в доме хотелось бы спрятаться на улице или где-то как можно дальше от дома. Многим людям с проблемами в семье хочется сбежать — в этом нет ничего такого, семья это тяжело, это большая ответственность. И все за нее держатся, даже когда она трещит по швам, рискуя развалиться на лоскуты. Сшить эти швы уже невозможно, потому что все предыдущие дырочки разорваны или ткань в тех местах расползлась. Придется протыкать их в новых местах, дальше от края ткани. Но и это бесполезно. Так можно распускать ее до момента, пока она не закончится. И какой в этом тогда смысл?

Николай видел, как Федор плакал только единожды — на похоронах родителей Феди. И то это была одна скупая слеза, такая же злая и колючая, как он сам, пропитанная чем-то тяжелым и неприятным. Может, в этом кроется причина его одиночества? И сейчас он плакал снова, но уже не тяжело, а свободно, будто сбросил с плеч многолетний груз, который душил его ежедневно. Рыдал так сильно, будто кто-то умер, царапал руки и избивал пол. А Николай впервые не знал, что делать дальше, какие шаги предпринять, как говорить?

Только уже поздно двигать историю вперед.

***

Стены спальни — самое нелюбимое, что в ней может быть. Почему-то они не воспринимаются как просто стены, призванные оградить дом от улицы, скорее они воспринимаются как коробка, в которой тебя закрыли. Заперли и не хотят выпускать. Стены в спальне Федора противные. Какие-то лозы и цветы, бесцветные, мертвые, зато позолоченные. Блестят на солнце и отсвечивают ночью, когда фонарик включаешь. Это раздражает, в этом нет ничего красивого, и выглядит почти как косметика на откровенно уродливом женском лице, которому и десять операций не помогут.

Федор не любил женщин и никогда этого не скрывал. Часто у мужчин психологи связывают это с проблемами во взаимоотношениях матери и сына, но вот маму он любил и сильно. Женщинам верить нельзя — так учил его отец, мужчины мир построили и только им решать, кому верить. И даже если в остальных вопросах Федор придерживался рационализма и логики, здесь он полностью доверился чужому мнению. Да и в итоге он оказался прав. В гетеросексуальности Николая Федор тоже винил женщин.

Приходить в себя сложно, как будто пытаешься стряхнуть с себя липкий дневной сон. А когда это удается, первое, что видишь перед глазами, — опять эти обои. Надо сделать ремонт с Николаем вместе.

Сгиб локтя зудит. А, капельница, тогда ясно, с чего такой дискомфорт. Федор не помнит ничего после того, что сказал последним. Как рукой отшибло — нервный срыв, видимо. Не удивительно, признаваться в чувствах лучшему другу, с которым в одной кровати спишь, — то ещё удовольствие, учитывая, что он ярый гомофоб. В спальню громко постучались.

— Коля, с каких пор ты стучи…

— О, Федор Михайлович! Ты проснулся. Как себя чувствуешь? — вопреки ожиданиям, в комнату зашел врач в белом халате. Высокая, полноватая женщина в возрасте. Это был лечащий врач их семьи, Инга Валентиновна. Ещё одна женщина, которую Федор не ненавидел, ну или почти не ненавидел — её он просто глубоко уважал.

— А… всё хорошо. Где Николай?

— Думаю, мы поговорим об этом позже. Сейчас я хочу озаботиться твоим состоянием больше. Николай никуда уже не убежит.

Спорить с ней бесполезно — Федор давно научен. Она физически та ещё громила, чуть что — и вколет ему транквилизатор. Так что у него нет шанса сбежать, с таким состоянием тем более. А Николай… наверное, сейчас у себя, вряд ли он и правда куда-то уехал. В конце концов, они не договорили, а он не любит оставлять дела незаконченными.

Инга села рядом с больным, доставая тонометр из своего сундука с медикаментами. Надела рукав на худое предплечье и недовольно цокнула.

— Ты чем питался, йогуртами да цветочками? Кошмар, ещё более щуплым стал… сдохнешь же! Я буду поить тебя рыбьим жиром.

Федор поморщился.

— Я постоянно в стрессе, неудивительно.

— Ты постоянно без мозгов. Молчи, неправильно измерим ещё.

Ткань неприятно надувается на руке, сдавливая её всё сильнее. Нелюбимый процесс — мерить давление. И почему нельзя придумать более удобный аппарат? Двадцать первый век же.

— О, в норме. У тебя был сильный нервный срыв, так что полежи ещё. Через час я приду сменить повязки. Постарайся не уснуть обратно. Вот книги, можешь почитать, но с руками аккуратнее — они были всё в осколках, пришлось местами резать.

Женщина встала. Постель, которая до этого под ней прогнулась, вернулась в исходное положение. Иногда Федору казалось, что она может гнуть руками арматуру — такая сила от неё исходила. Он её побаивался. Инга быстро вышла из спальни и закрыла за собой дверь.

Федор уставился в потолок. Лепнина всё ещё раздражающе идеальная и для выпендрёжников. Зачем вообще делать её такой? Они что, в музее живут или в католическом храме каком? Бред. У его отца вкуса совершенно не было. Хорошо, что садом занимался Василий с женой — вот у кого точно был вкус и талант к ландшафтному дизайну.

Как бы он ни пытался думать о чём-то, кроме той своей фразы — всё бестолку. Не надо было это говорить. Как теперь Николай посмотрит на него, посмотрит ли вообще? Что делать дальше и как жить. Может, Николай действительно уедет и бросит его здесь одного? Нет, конечно нет, это невозможно. Это не случится никогда. Хотя бы в каком-то виде Коля всегда будет рядом. Конечно, они оба перегнули палку, но всё вернется на круги своя. Он отшутится или сочинит, что переживал сильно, вот и нанёс бреда…

Федор поднял руки, рассматривая забинтованные кисти и ладони. Что странно, они почти не болели, как и спина, да и лицо. В капельнице, видимо, что-то сильное. Инга хранила много секретов их семьи. А предыдущего врача, кажется, звали Алиса? Это была молоденькая специалистка, но неустойчивая, и вроде отец её отослал. Федор знал, что Инга ставила какие-то капельницы его отцу раз в полгода, но он ничем не болел. Так что это до сих пор секрет. Что там было на самом деле и где он пропадал раз в пару лет ночью в один конкретный день — годовщину свадьбы.

Федор отвернулся, смотря на вторую половину кровати, забросанную книгами. Рассмотрев бегло несколько названий, он взялся за «Айвенго» Вальтера Скотта. Красная кожаная обложка раздражала, но дочитать книгу он хотел из принципа. Средневековые романы — та ещё дрянь, но этот почему-то в душу запал. Может, из-за тесной связи с историей, которую Федор так любит и уважает.

Он потянулся к книге и взял её в руки. С помощью торчащего пушистого хвостика закладки Федор открыл нужную страницу. На его грудь из открытой книги выпала бумажка, сложенная вдвое. Подписей на ней не было, и сначала Федор решил, что сам когда-то заложил её и забыл убрать, когда заменил закладкой. Но его внимание привлекла буква «Н.» на обороте.

Он развернул бумажку.

«Федь, привет. Почему не в Мессенджер? Потому что я уже сменил номер и телефон к моменту, как ты это читаешь, ну и это более драматично, в твоём стиле. Ну, мне так показалось.

Я много лет откладывал деньги, так что твоих не брал, когда уехал. Не пойми неправильно, я многого тебя лишил. Не хочу лишать ещё и состояния. Я решил уехать. Вызвал тетушку Ингу, чтобы она приглядела за тобой — нервный срыв это не шутка. На этот раз ты ни о чём не будешь жалеть — я ушёл, как ты и просил. Прости меня за то, что я такой слепой. За то… что я таким был. Но я не смог бы принять твои чувства или не обращать на них внимания. Ты мой лучший друг и самый близкий на свете человек. Я обещаю, обещаю не быть ни с кем. Я всю жизнь буду одинок. Я хочу расплатиться с тобой… с твоей семьёй. Этот долг неоплатен, знаю. Ты меня никогда не просил ни о чём, и я только тогда это понял, когда ты это озвучил. Я тебя мучал и сам этого не знал.

Федь, ты ни в чём не виноват. Прошу тебя, будь счастлив. И не ищи меня. Ты лучшее, что было в моей жизни. Я так тебе благодарен за всё. Я не забуду ни одного дня. Кем бы ты ни был, и даже если я продолжу быть объектом твоей любви. Я знаю, ты самый искренний и честный человек на свете. Ты заслужил всего самого лучшего. Прости меня.»

Федор не помнит, как оказался на улице босиком, в сорочке, с торчащей из руки трубкой от капельницы. И совсем не помнит, как бежал по мокрой дорожке босиком, падая и разбивая колени о брусчатку.

Первой точкой назначения был домик садовников. Федор залетел в дверь, пару минут пытаясь открыть её дрожащими руками — они болели и натеребились совершенно.

— Николай! Николай, где ты?! Выходи, это дурацкая шутка! Николай!

В доме было пусто. Осталась только мебель, накрытая плёнками. И старое фото на стене, где маленький золотоволосый мальчик обнимает молодую женатую пару.

Федор выбежал из домика, несясь к воротам. Он падал и вставал и снова падал. Ноги изодраны в мясо, всё в грязи, его ночная рубашка, руки, волосы.

«Это ты его прогнал!»

«Это ты виноват!»

«Ха-ха! Все тебя бросают, и он бросил!»

— Нет! Нет, я не виноват! Николай! Коля! Коля, постой!

«А кто просил его уйти?»

«Кто же над ним издевался?»

«Ещё и домогался…»

Лужи, проливной дождь, гром и кромешная темнота повсюду, будто кто-то нарочно сломал все фонари в поместье. Это судьба прячет Николая от него — он же явно где-то здесь! Он не мог просто взять и исчезнуть!

Как полоумный, Федор носился по поместью с истошными криками, пока у него не сел голос и не иссякли силы. Хрипя и кашляя, он продолжал звать его, вновь упав. Подняться не получилось. Федор ползал по земле, расцарапывая об камни руки. В голове стояла картинка исчезающего Николая, и он не мог отпустить её. Продолжал тянуться до последнего к улыбке, которая меркла в темноте осенней ночи, за завесой дождя.

Пока в шее не оказалась холодная иголка шприца.

***

Три месяца спустя…

Восстанавливаться тяжело. Тяжелее всего в восстановлении — не физическое выздоровление, а моральное, заключающееся в том, чтобы пережить утрату. Федор много раз переживал утраты. Ему не впервой, так что, как думала Инга, он восстановился. Женщина ежедневно ему готовила, убиралась. Первые две недели возила в инвалидной коляске, мыла, носила до туалета. Ночами спала сидя рядом с постелью, ловила на кухне с ножами или таблетками. В конце концов он успокоился.

Сегодня особенный день — день, когда Федор покинет поместье. Инга уехала два дня назад домой, к внукам. А Федор решил отправиться на поиски Николая. Он много думал об этом и потихоньку готовился, незаметно. Переезд — дело сложное. Собрал вещи, только самые необходимые. Попрощался с домом, последний раз посетив могилы родителей — своих и Николая.

— Василий, Николь… простите меня. Я сделал больно вашему сыну, я не хотел. Я обязательно исправлюсь. И помогу ему во всём, в чём он только не попросит. Я был плохим другом. Простите меня.

Федор сел в машину, последний раз оглядывая территорию поместья. Повсюду лежали сугробы, хороня под собой чудесные сады и парк, фонтан, могилы… и дом. Снега в этом году выпало много. Может, здесь теперь будет не так одиноко и мерзло — под снегом теплее, всё же.

Белый джип покинул пределы поместья, растворяясь на фоне снежных полей.

Где искать Николая, Федор не знал. Но он знал, что они обязательно встретятся. Может, не сейчас, может, через много лет, но это неизбежно, потому что он не бросит поиски, пока не преуспеет, либо пока не умрёт.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

(то, что будет далее, каждый из вас может трактовать по - своему!)

— Вот, вот это поместье. Давайте я открою ворота.

— Ого, автоматические? Я думала, оно девятнадцатого или двадцатого в крайнем случае века, нет?

— А, нет! Оно всего лет тридцать без хозяина, вроде. Кажется, опустело за несколько дней, очень резко.

— Странно…

Риелтор провел женщину на территорию поместья Достоевских. На дворе стоял конец весны, так что все цветы и деревья были в самом пике цветения. Повсюду прекрасно пахло и виднелись пышные бутоны. Особенно в глаза бросались кустовые красные розы уже у самого особняка.

— За садом кто-то следил? Почему он в таком идеальном состоянии спустя тридцать лет? Потрясающе…

— Эээ… насколько я знаю, нет?

Мужчина открыл замок двери дома, пропуская покупательницу внутрь. Вокруг не было ни одного следа пыли.

— И дом в идеальном состоянии. Вы прибрали его перед моим приездом? О, а что за фотографии? Семья, что жила здесь до этого? Какие красивые мальчики!

На фото были два мальчишки — брюнет и блондин, лет десяти.

— Ха-ха, да… мы… эм… прибрались, да! А, это бывшие владельцы, ага… так вы… согласны это купить?

— Конечно, мне давно нужна была дача! Прекрасное место. Я писатель. Так что немного мистики в этом доме мне не помешает.

Женщина вышла на улицу. Множество бордовых бутонов покачивались на ветру, протягивая взгляд. Всё кругом утопало в зелени, это море так невероятно умиротворяло, что даже тяжелый шлейф страданий можно было проигнорировать. Всё же остались в России интересные места!

И негоже поместью пустовать без хозяина.