[7: ТЯЖЕЛЫЙ В ТВОИХ РУКАХ]

Напряжение между ними всё ещё не рассеялось после почти двадцати минут в плавном, тихом трафике. Минут, в которые Сон Чжэ ушел в себя, отключившись насколько возможно. От Малкольма. От самого себя.

Он не мог позволить своим эмоциям вставать на пути его работы, будь то общение с информатором из криминальной среды или нарушения со стороны его недавно назначенного напарника.

Кроме того, какая-то часть его горько думала, что Малкольм, кажется, предпочитает его молчаливым и парящим на заднем плане, предлагающим лишь достаточно присутствия, чтобы контрастировать с собственными мыслями Малкольма.

Что ж.

Пока он будет молчать.

Несмотря на трения между ними, если им предстояло вести переговоры с импортёрами кокаина, Сон Чжэ предпочёл бы представлять единый фронт и оставить их личные разногласия исключительно личными.

Эстакада спустила их на извилистые дороги, ведущие к промышленным грузовым докам гавани; издалека они выглядели невзрачно, но вблизи скопления высоких зданий, массивных кранов и бесконечных рядов грузовых вагонов представляли собой довольно внушительное зрелище. Малкольм припарковался далеко от контрольно-пропускного пункта, оставив Camaro у обочины, и вместе они выскользнули из машины. Взгляд Малкольма задержался на Сон Чжэ, прежде чем он, казалось, принял какое-то решение — вероятно, то же самое, что побудило Сон Чжэ к молчанию.

— Держись рядом, — тихо сказал он. — И следуй за мной.

Сон Чжэ склонил голову.

— Как скажете.

Малкольм провёл его через затенённую ночью улицу к воротам, охраняемым тусклой будкой. Охранник внутри выглядел полусонным, хотя напряжение в его плечах говорило, что он, возможно, притворяется. Сон Чжэ мог представить почему.

Если он спит на посту, то может удобно не замечать никаких незаконных действий, за игнорирование которых ему платили.

Сон Чжэ сжал губы, но заставил себя отвернуться. Малкольм постучал в окно, поднял жетон и обменялся парой тихих фраз. Затем калитка из сетки-рабицы загудела, над автоматическим замком вверху мигнул зелёный свет, и калитка щёлкнула, открываясь.

В каком-то странном ночном эхе более ранней сцены у особняка Веллингтонов, Малкольм и Сон Чжэ проскользнули через ворота.

Малкольм, казалось, знал, куда идёт; доки были скоплением складов и грузовых контейнеров, но Малкольм безошибочно пробирался через них к плохо освещённой зоне. Сон Чжэ поднял взгляд, отслеживая камеры наблюдения, установленные на столбах с интервалами. Каждая была повёрнута в сторону, откуда они пришли, но ни одна не указывала на этот дальний угол, где слышалась активность — тихие, скрытные движения. Шаг Малкольма замедлился, когда он приблизился. Более двух десятков мужчин и женщин работали, разгружая бумажные свёртки из грузового контейнера на деревянные поддоны на вилочных погрузчиках, но когда Малкольм вышел из-за стены контейнеров, все замерли.

— Расходитесь! — рявкнул кто-то, и больше половины рабочих исчезло в складе, в то время как остальные выхватили огнестрельное оружие и, направив его на Малкольма и Сон Чжэ, начали отступать шаг за шагом.

Малкольм остановился, подняв обе руки, и прошипел Сон Чжэ:

— Руки вверх.

Сон Чжэ вздохнул, но подчинился, поднимая руки.

Малкольм повысил голос:

— Мы не по официальному делу. Просто пришли увидеть Хуана. Зашли, вышли, нас здесь не было.

Рабочие подозрительно смотрели на них, затем один мужчина вышел вперёд, кивнув другому.

— Обыщите их.

Другой мужчина напряжённо кинул, засунул пистолет в кобуру и приблизился, быстро преодолев расстояние. Он обыскал Малкольма, вытащив его служебный пистолет из плечевой кобуры и ещё один, «Беретту», из кобуры на лодыжке, затем приблизился к Сон Чжэ. Сон Чжэ отшатнулся, но Малкольм издал тихий предупреждающий звук в горле, поймав его взгляд и многозначительно приподняв бровь.

Сон Чжэ стиснул зубы, но заставил себя замереть, пока незнакомец обыскивал его. Сначала «Глок», затем второй «Глок» у позвоночника, затем «Кольт» на бедре, кинжал у икры, второй кинжал в левом рукаве, кастет в кармане пальто, пока мужчина не начал с трудом удерживать всё это.

— Какого хрена, Сон Чжэ? — Спросил Малкольм.

Сон Чжэ приподнял бровь.

— Я люблю быть готовым.

Мужчина фыркнул кисловатым смехом.

— Это не готовность, это паранойя.

— Я не вижу особой разницы.

Мужчина только покачал головой и крикнул:

— Чисто. — Затем он кивнул им. — Можете опустить руки.

Сон Чжэ опустил руки и последовал за Малкольмом через погрузочную зону. Он чувствовал себя голым без оружия и оглянулся на мужчину, шедшего за ними с полными руками.

— Малкольм.

— Мы их вернём, когда уйдём, — пробормотал Малкольм уголком рта. — С оружием нас не впустят. И мы не выйдем без пары лишних дырок в нас.

Склад был открыт, его вход казался тёмной пастью, глотающей людей и поддоны. Суета прекратилась, десятки рабочих исчезли. Остался только один мужчина, стоящий в дальнем конце склада, окружённый высокими поддонами, уставленными бумажными свёртками. Он был крупным, крупнее, чем ожидал Сон Чжэ, с широкими бочкообразными плечами и мясистыми руками. Его чёрные волосы свисали вокруг морщинистого, обветренного лица, касаясь плеч и цепляясь за чёрную футболку, трещавшую по швам.

— Детектив Халаджи, — сказал мужчина с усмешкой. — Вы либо здесь, чтобы попытаться арестовать меня, либо ищете хорошей драки.

Малкольм усмехнулся.

— Ни то, ни другое. И ты знаешь, не стоит даже пытаться.

— Всё ещё тренируешься?

— Когда есть время.

Сон Чжэ склонил голову к Малкольму, не сводя глаз с массивного мужчины — одного из немногих, с кем Сон Чжэ когда-либо встречался на уровне глаз, а не смотрел сверху вниз.

— Тренируешься?

— Крав-мага, — почти беззвучно ответил Малкольм.

— А.

Мужчина, которого Сон Чжэ мог идентифицировать только как Хуана, молча наблюдал за ними через весь склад, скрестив руки на груди. Затем он опустил их и двинулся к ним уверенной лёгкой походкой. Он склонил голову в сторону Малкольма, затем остановил тёмные глаза на Сон Чжэ, оценивающе разглядывая. Сон Чжэ встретил этот взгляд открыто, с ожиданием. Он привык к тому, что преступники оценивают его, и у него не было терпения к играм на публику, которые сопровождали эти демонстрации мужественности, владения оружием или какой-либо другой игре, которую этот человек желал бы вести, чтобы установить доминирование на своей территории.

И поэтому он просто ждал, пока Хуан не спросил:

— Ты дерёшься?

Сон Чжэ обдумал ответ, затем выбрал простую честность.

— Кикбоксинг.

— Неплохо, — сказал Хуан, затем фыркнул. — Либо ты неопытный любитель, либо чертовски хорош.

— Почему вы так решили? — спросил Сон Чжэ.

— Ни одного шрама.

— Там, где вы видите, — заметил Сон Чжэ.

— Справедливо. — Хуан протянул одну массивную, грубую руку, покрытую несколькими собственными шрамами. — Джейсон Хуан.

Сон Чжэ обдумал протянутую руку и мудрость рукопожатия с незнакомцем, которого ему уже назвали торговцем кокаином. Рукопожатие могло бы означать его одобрение этой тайной встречи — но волоски на затылке уже встали дыбом. Он болезненно осознавал движение за стенами, ощущение наблюдения, напряжение в этой, казалось бы, лёгкой встрече, которое могло в любой момент обернуться бедой.

Но именно это напряжение приняло за него решение, когда безоружный он был в невыгодном положении: ему нужно было думать о Малкольме. И поэтому он сжал руку Хуана, коротко кивнув.

— Детектив Сон Чжэ Юн.

Вместо того чтобы играть на публику, рукопожатие Хуана было быстрым, по делу, дружеским пожатием перед тем, как отпустить. Он склонил голову, глядя на Сон Чжэ, затем кривая усмешка изогнула его губы.

— Вы выглядите немного удивлённым, детектив Юн.

— Я не ожидал, что вы будете любезны. Наш разговор с предыдущим информатором показал, что вы не слишком жалуете детектива Халаджи.

— Я думаю, что детектив Халаджи — любопытный кусок дерьма, и я не простил ему той херни, которую он устроил, прежде чем его перевели из отдела по борьбе с наркотиками в убийства. — Голос Хуана на мгновение затвердел, затем снова смягчился до любезной приятности. — Но быть враждебным — значит влипнуть в дерьмо. Никто в моём бизнесе не хочет попасться и не хочет умирать. Так что мы ведём себя мило и занимаемся своими грязными делами за закрытыми дверями. Предполагаю, там, откуда вы родом, всё немного по-другому.

Сон Чжэ приподнял бровь.

— Что заставляет вас думать, что я не отсюда?

Ответом Хуана был насмешливый звук и широкая улыбка.

— Ты говоришь не как с Восточного побережья. Здесь не любят всю эту формальную ерунду. Мы говорим по делу, сразу к сути. Так что сейчас ты не спрашиваешь меня, чем я занимаюсь, а говоришь, зачем пришёл.

Малкольм плавно вмешался, отвлекая любопытный взгляд Хуана от Сон Чжэ.

— Пытаемся найти того, кто убил Мэриона Гарви.

Улыбка Хуана угасла.

— Гарви мертв? Черт. — Его лицо стало суровым, задумчивым, сосредоточенным. — Это херово отразится на большей части моей сети.

Брови Малкольма сошлись.

— Значит, он работал через свой клуб.

— Ты знаешь, что я не могу ответить на это, не признав себя виновным.

— Но ты только что дал мне косвенный ответ, который мне и нужен был. — Малкольм погладил бороду. — Значит, ты не знаешь никого, кто заказал Гарви.

— Не. Он был мудаком, но не стоил того, чтобы его убивать. Никакой выгоды. Живой он был хоть как-то полезен. — Хуан повел широкими плечами, хрустнув шеей. — Не убивают же человека просто за то, что он скользкий засранец.

Малкольм поджал губы.

— Меня пару раз искушало.

— Возможно, он стал жертвой сделки, которая пошла не так? — спросил Сон Чжэ.

— Возможно, — сказал Хуан. — Я могу держать ухо востро. Наркоманы не очень-то умеют хранить секреты. И если один из них убил своего дилера, он скоро начнет искать нового, как только начнется ломка.

Сон Чжэ подавил ответную реплику. У него в животе засосало от того, как невозмутимо Хуан говорил о людях с проблемами зависимости, о боли, с которой они сталкивались, об этой грызущей пустоте, об этом отчаянии, похожем на червей в крови. Но он не мог отвести взгляд от мужчины — и Хуан медленно перевел взгляд обратно на Сон Чжэ, холодные глаза смотрели в него так, словно знали каждую его мысль. Каждую горькую каплю отвращения, таявшую на языке. Каждую унцию усилий, которые он прилагал, чтобы сдержать себя — вооружён он или нет, в меньшинстве или нет.

Они смотрели друг на друга в тишине долгие мгновения. Затем вмешался Малкольм: его рука легла на руку Сон Чжэ, тело встало между ними, прерывая линию взгляда, а голос разорвал тишину.

— Спасибо, Хуан, — сказал он. — Мы уходим.

Сон Чжэ двинулся неловко; он не хотел поворачиваться к Хуану спиной, но Малкольм не оставил ему выбора, почти выталкивая его своим телом, направляя обратно к выходу со склада. Однако через несколько шагов голос Хуана донесся до них.

— Вы ведь не думали, что это мы его заказали, да?

— Нет, — бросил Малкольм через плечо. — Просто закрываем хвосты, прежде чем мне придется выставить свой жетон и бесить очень богатых людей. — Затем тверже: — Идем, Сон Чжэ.

— Рад был познакомиться, Юн, — насмешливо донеслось вслед. — Заходи в любое время.

— Вряд ли, — прошипел Сон Чжэ и тут же получил локтем в бок от Малкольма и суровый взгляд, заставивший его замолчать.

Сон Чжэ прикусил язык, но напряжение, казалось, могло разорвать его пополам, пока они забирали оружие у мужчины, который его отобрал. Он снова почувствовал себя в своей тарелке, только когда засунул пистолеты в кобуры, кинжалы обратно в ножны, а кастет привычно оттягивал карман. Он не смог расслабиться, пока они не пересекли широкую бетонную площадь и почти не дошли до забора. Только гордость и абсолютное нежелание показать слабость мешали ему оглянуться и следить за Хуаном и его людьми.

А когда они остановились, ожидая, пока откроются ворота, он оглянулся. Суета возобновилась, словно их и не прерывали, — хотя он чувствовал тяжесть множества внимательных взглядов, следящих за ними. Они только что зашли безоружными на вражескую территорию и вышли невредимыми.

Казалось слишком легким уйти просто так.

— Ты ему веришь? — спросил он Малкольма, когда они проскользнули через ворота.

— Ему нет смысла лгать. — Малкольм одернул пиджак. — Если он солжет, если я уловлю хоть малейший намек на что-то подозрительное, я его задержу, и он это знает. Хочет оставаться свободным — говорит правду, когда я спрашиваю.

Сон Чжэ уставился на него.

— Вы не можете отмахнуться от его преступлений так же легко, как от импорта новогодних товаров для детей. Не если он замешан в торговле кокаином.

Он ожидал рыка, пренебрежительного ответа, что так просто работают в Балтиморе. Вместо этого Малкольм замер как вкопанный. Он стоял молча под золотистым диском уличного фонаря. Свет падал на него, окрашивая в сепию, смягчая жесткие края его напряженного тела и сглаживая черты, словно пытался облегчить внезапную усталую тяжесть, которая, казалось, раздавила его. Его массивная фигура стала как будто мельче, занимая не так много места, сколько обычно занимало его властное присутствие.

— Нет. Не могу, — тихо сказал Малкольм. Его челюсть двинулась из стороны в сторону, прежде чем он продолжил: — И мне это не нравится. Но я не могу привязать его ни к чему конкретному. Хуан хорош в своем деле. Он ускользал от меня и от всех остальных, кто за ним охотился. — Он повернул голову и через плечо посмотрел на Сон Чжэ усталым, потемневшим взглядом. — Это не значит, что мы не задерживали его дюжину раз и не задержим еще дюжину, пока что-то не прилипнет. Это хотя бы создает проблемы в его делах. Он теряет деньги и становится осторожнее. А осторожность означает более аккуратные продажи и меньше покупателей. Это всего лишь маленькая победа, но однажды он загонит себя в яму, из которой не сможет выбраться. И мы будем там. — Он медленно выдохнул, покачав головой. — А пока мы используем его, как можем.

Сон Чжэ изучал Малкольма и задавался вопросом, станет ли и он через десять лет таким же горьким, таким же уставшим от хождения по канату между яростной решимостью и неизбежным сокрушительным поражением, снова и снова изматываемый попытками противостоять неумолимому приливу. Малкольм, подумал он, был каменным берегом, о который снова и снова разбиваются волны.

Он мог казаться бесконечным и несокрушимым, но с каждым ударом волн о скалы от него откалывалось всё больше и больше.

Сон Чжэ отвел взгляд. Он не мог одобрить это. Но он мог тактично избегать споров, и всё, что он сказал:

— Практично.

— Значит, ты одобряешь? — сардонически парировал Малкольм.

— Я этого не говорил.

— Клянусь преисподней... — Малкольм сжал кулаки, зарычал и двинулся вперед, к машине. — Ничего. Неважно. Неважно. Уже поздно. Давай закончим на сегодня, поедем домой, а завтра с утра пораньше достанем Веллингтонов. Думаю, я хотел бы встретиться с мужем Лилиенны.

— Как скажете, — сказал Сон Чжэ, ускоряя шаг, чтобы догнать.

— Как скажу, — повторил Малкольм с раздраженной ноткой в голосе. — И, Сон Чжэ?

Сон Чжэ замер, рука коснулась холодного металла ручки двери.

— Да?

— Позже мы поговорим о том оружии, которое не положено по уставу.

— Конечно, поговорим, — сказал Сон Чжэ. — Как только мы поговорим о ваших информаторах, которые тоже не по уставу.

Малкольм только бросил на него плоский, колючий взгляд, молча захлопнув в машине.

Малкольм высадил Сон Чжэ на парковке у участка.

— Я могу подбросить тебя до дома, — предложил он, как почти каждый день.

— И нет, спасибо, — сказал Сон Чжэ, снова как почти каждый день. Малкольм даже не знал, как он добирался до офиса и обратно, есть ли у него своя машина, ездит ли он на поезде, берет ли такси.

Но его это почему-то беспокоило всё больше и больше.

Сон Чжэ так мало ему доверял.

С другой стороны, дал ли он ему повод? Если Сон Чжэ был закрыт, то и Малкольм был закрыт — и нетрудно было заметить, что Сон Чжэ не одобрял методы Малкольма.

Черт, Малкольм так привык к своему способу делать дела, что ему было трудно отступить и посмотреть на свои привычки со стороны. Он думал, что, работая в отделе убийств в Лос-Анджелесе, Сон Чжэ поймет, что иногда нужно гнуться, чтобы не сломаться.

Но, возможно, неправ здесь был вовсе не Сон Чжэ.

Малкольм задержался на мгновение, Camaro работал на холостом ходу. Он смотрел, как тень Сон Чжэ исчезает в паркинге, растворяясь в темноте между неравномерно расставленными фонарями. Грация его движений была завораживающей. Малкольм никогда не встречал никого, за кем ему просто нравилось бы следить взглядом, но смотреть, как движется Сон Чжэ, было подобно наблюдению за изящным, тонким клинком в руке мастера. Никто из тех, кого Малкольм встречал, не сочетал в себе фейскую, лисью красоту с холодной, убийственной силой с такой плавной простотой. И...

И если он не будет осторожен, он влипнет по уши из-за напарника, которого не хотел и который ему даже не нравился.

Черт возьми.

Он оторвал взгляд от Сон Чжэ, уставившись на медленный, как патока, поток машин. В нем была какая-то беспокойность, какая-то острая, рваная боль, засевшая глубоко в легких и впивавшаяся зубами при каждом вдохе. Если он попытается поехать домой и расслабиться сейчас, он просто взорвется. С ним такое бывало в середине дела, если он не мог приблизиться к разгадке в течение двадцати четырех часов, но обычно не настолько сильно. Просто сейчас всё было...

Всё было слишком.

Сон Чжэ. Габриэль. Мучительная, ужасная боль — хотелось проведать Нейтана Макаллистера, даже если это не его дело и не его место, и он должен держать дистанцию. Он был последним человеком, которого этот парень хотел бы видеть, когда его всю оставшуюся жизнь будут преследовать лица мертвых мальчиков, которых Малкольм не смог спасти.

Твоя работа — не спасать их.

Это был не его голос. Это был голос Рюсаки. Она говорила ему это снова и снова — не из жестокости, нет, а чтобы дать ему перспективу. В отделе убийств... нет. Нет, его работа была не спасать их.

Он сделал это своей мантрой, но сейчас вспомнить об этом было не так легко.

Нужно сходить к Рюсаки. Нужно вытащить это из себя, пока это не отравило тебя.

Но Рюсаки уже ушла из офиса. Он не стал бы нарушать святость ее личного времени, звоня ей домой, даже если она не раз говорила ему, что он может звонить в любое время.

Завтра. Он пойдет завтра, первым делом.

Ему просто нужно было решить, чем заняться сегодня вечером.

Он нажал на газ, выводя Camaro от обочины в поток. Домой, подумал он, но домой его путь не лежал, пока он лавировал по узким улицам Балтимора. Он проехал мимо дома, даже не задумавшись. Его квартира ждала с тихой, мягкой музыкой и каждой деталью интерьера, выбранной так, чтобы он чувствовал себя полностью отрезанным от мира в обстановке по своему вкусу. Это было то место, где он должен был быть, но не то, где он хотел.

Он хотел быть среди других людей, даже если держался в стороне.

Ему нужна была какая-то человеческая связь с живыми, чтобы напомнить себе, почему он так сильно боролся за мертвых.