[7: СЕРДЦЕ НА ПОЛУ] часть 2

Сон Чжэ Юн вылетел на вечернее солнце, бросился на свой мотоцикл и замер. Он положил голову между ручками руля, дыша быстро и поверхностно, никогда не хватало воздуха, никогда не хватало, и будь он проклят, если у него не началась гипервентиляция только потому, что Малкольм Халаджи произнес его имя так, будто это была самая красивая и болезненная вещь.

Будто это была нить, связывающая кусочки сердца Малкольма, удерживающая их в одном месте.

Сон Чжэ Юн откинул голову к небу, издав издевательский смешок. Он столкнулся с самым трудным этическим решением в своей карьере, и тем не менее он здесь, цепляется за мужчину, которого не должен хотеть, и за эмоцию, которую отказывается признавать.

Он не был готов к этому. Ни к чему из этого.

Переезд из Лос-Анджелеса должен был принести ему покой, и тем не менее он был в еще большем раздрае, чем когда-либо.

Он должен взять себя в руки, прежде чем сядет на тот рейс домой.

И он должен принять решение, прежде чем позволить делу Митчеллов тянуться дальше.

Дорога обратно в участок прочистила ему голову — ветер обрушивался на него, умение и баланс требовались, чтобы лавировать в трафике, не позволяя медленным машинам вокруг коснуться его. Однако вместо того, чтобы подняться наверх, в отдел убийств, он спустился на лифте в холодно освещенный лабиринт, где криминалисты правили бал из-за своих микроскопов, центрифуг, скальпелей и прочего.

Он нашел Стенсон в одной из секционных комнат, склонившейся над трупом, настолько раздутым от воды, что невозможно было разобрать ничего, кроме того, что это когда-то было смутно человеческим; запах формальдегида витал в холодном воздухе. Сон Чжэ Юн прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и ждал, пока она опустит скальпель, чтобы сказать:

— Стенсон? — прежде чем поправить себя: — ...Кара.

Она взглянула наверх, затем подняла защитный экран.

— Юн. Привет. Что случилось?

Сон Чжэ Юн оглянулся через плечо, вдоль коридора, затем шагнул внутрь и позволил двери закрыться за собой. Лишь полсекунды он размышлял, как к этому подойти. Он знал, думал он. Он знал, что сделает.

— Что бы ты сказала, если бы я заявил, что не нашел убедительных доказательств убийства в деле Митчелл или надежного мотива? — спросил он. — Если ты считаешь, что есть криминалистические признаки того, что жертва умерла неестественной смертью, у тебя есть обязанность передать дело выше, если я не смогу подтвердить твои выводы, не так ли?

— Это действительно зависит от моих наблюдений, — уклончиво сказала она. — Не невозможно, что всё произошло так, как сказали жена и девчонка. Просто чертовски маловероятно.

— Странные совпадения случались.

— Ага. Случались. — Она снова взяла скальпель, опустила защитный экран и наклонилась над трупом, начиная срезать тонкие диски ткани с разорванных краев его грудной клетки. — Так ты это напишешь в своем отчете? Что всё совпало как надо, и папочка выиграл Дарвиновскую премию за невезение?

— Полагаю, да, — ответил Сон Чжэ Юн. — Я пойму, если тебе нужно оспорить мое решение.

Кара молчала несколько сосредоточенных мгновений, нарезая свои кусочки и частички и стряхивая их в чашки Петри по какой-то неясной причине, прежде чем вытереть скальпель салфеткой и продолжить.

— Знаешь, — спросила она, щурясь и морща нос, вглядываясь в труп, — что несколько лет назад муж пытался убить женщину, она застрелила его в целях самообороны — и получила пожизненное за это? Убийство первой степени за то, что не дала мужчине убить себя.

— Я слышал о более чем одном таком случае.

— Я тоже. — Кара метнула жесткий взгляд из-под защитного экрана. — Пиши свой отчет. Я не вижу причин с ним не согласиться. Ты провел должную проверку и не нашел ничего, за что стоило бы браться.

Сон Чжэ Юн задался вопросом, не вернется ли это к нему позже, чтобы разрушить его. Не пожалеет ли он о своем выборе — и в этом образе действий, и в том, что доверился Каре Стенсон, чтобы следовать этому пути вместе с ним. Разделенный секрет перестает быть секретом, но что сделано, то сделано.

— Спасибо, — сказал он, и она издала самый неэлегантный фыркающий звук.

— За что?

— А. — Значит, вот так. Он взглянул на ее продолжающееся вскрытие. — Что ты делаешь с этим телом?

— Науку. — Она вытащила кусочек чего-то жилистого из его грудной клетки, подняв его к свету пинцетом. — Донорское тело. Заставлю интернов попотеть над идентификацией тканей. Маленькие засранцы ни за что не разберутся с такой водянистостью. — Она усмехнулась. — Хочешь помочь?

— Я предпочёл бы заниматься чем угодно другим в этом мире. — Он склонил перед ней голову. — Доброго вечера, Кара.

— Спокойной ночи, Юн, — донеслось ему вслед, и, выходя из комнаты, он снова подумал, как странно иметь друзей.

Друзей и соучастников — и тем не менее именно уверенность Кары, ее спокойное принятие сказали ему:

Он поступает правильно, и к черту законность.

Он вернулся домой тот вечер, чтобы собрать вещи; к вечеру пятницы он хотел закончить смену, забрать сумку и отправиться прямиком в аэропорт задолго до вылета. Мысль о возвращении в Лос-Анджелес оставляла кислое чувство в желудке, но он находил успокоение в том, чтобы аккуратно складывать и убирать свои вещи в сумку, располагая их с педантичной тщательностью, так что ручной клади должно было хватить на выходные.

Он был осторожнее с вешалкой из химчистки, на которой висел его костюм, складывая и укладывая его аккуратно, чтобы он не помялся так, что его нельзя будет отгладить в прачечной родителей. Галстук, который подарил ему Малкольм, он свернул узлом и засунул в угол — но не без того, чтобы не провести пальцами по мягкой ворсистой текстуре, по едва заметным выпуклостям тонких полосок. Было странно знать, что Малкольм носил этот галстук в один из главных моментов своей жизни, но теперь это было вдвойне странно...

Теперь, когда он знал женщину, на которую Малкольм смотрел через алтарь и которой поклялся хранить верность до конца своих дней в этом самом галстуке.

Что могло заставить Малкольма нарушить эту клятву?

Это было не дело Сон Чжэ Юна. Как и бывшая жена Малкольма — не его дело. У них явно было незакрытое прошлое, и Сон Чжэ Юну не нужно было влезать в то напряжение, что между ними. Он найдет свое место, перерисует свои границы и будет напоминать себе о них каждый день, если придется. Он... он был не тем, кто нужен Малкольму Халаджи. Он был не тем, кто может соблазнять остроумием, флиртовать, смотреть на мужчину, которого желает, с той уверенностью, что этот мужчина желает его в ответ. Возможно, когда-то он умел эти вещи, но он как-то истребил их в себе, и он никогда не сможет занять в жизни Малкольма то место, которое занимала Габриэль Леон-Халаджи.

Он лишь жалел, как больно осознавать, что на мгновение...

На мгновение он этого захотел.

И все же к тому времени, как он закончил сборы, он вернул себе некое подобие безмятежности. Принятия. И он держался за эту безмятежность, застегивая молнию на чемодане, оставляя его в нише у двери...

Затем положил в карман пластиковый пакет с ножом, запер квартиру и вышел, чтобы сесть на мотоцикл.

Полночь застала его на полпути вокруг гавани, стоящим на маленьком шатком пирсе в уединенной бухте, в стороне от дороги. Он смотрел на волны: луна была тихим серпом, разрезающим ночь, а движение машин за спиной и соленый вздох воды перед ним — единственными звуками. Он наблюдал, как луна опускается к горизонту, пока что-то внутри него не щелкнуло, подсказав, что время пришло.

Вот и всё. Его последний шанс повернуть назад, прежде чем сделать то, что нельзя отменить. Последний шанс прийти в себя, следовать процедуре и сделать всё по правилам. Его сердце чувствовало себя странным, диким и безрассудным, пока он смотрел на волны.

Стейси Митчелл была готова пожертвовать собой, чтобы поступить правильно ради дочери.

Сон Чжэ Юн не думал, что сможет жить в ладу с собой, если не будет готов пожертвовать своей работой, возможно, своей свободой, чтобы поступить правильно ради Стейси Митчелл.

Значит, так тому и быть.

Тому и быть.

Он сжал в руке пакет с ножом, замахнулся как можно сильнее и швырнул его со всей силы. Пластик так быстро захлопал на ветру, что издал звук, похожий на жужжание пчелы, и нож сверкнул бледным серебряным светом, переворачиваясь в воздухе. Он ударил по поверхности волн с мокрым пляк и погрузился так же легко, как должно быть, погрузился в плоть Тима Митчелла.

Он задержался, пока рябь не угасла и не сгладилась.

И ночь теперь казалась легче, воздух — ярче и чище, и впервые за несколько дней...

Он наконец мог дышать.

Утро застало его в «Бест Вестерне», где он снова стоял у двери Митчеллов с папкой под мышкой. Когда он постучал, то почти ощутил нерешительность: тот момент, когда тень Стейси Митчелл замерла под дверью, слабый шорох тела, наклоняющегося, вытягивающегося на цыпочках, чтобы заглянуть в глазок, внутренние споры, может ли она сделать вид, что ее нет дома.

Когда она наконец открыла дверь, двигаясь с той побитой, почти изящной нервной робостью, стоя на носочках и готовая бежать... Сон Чжэ Юн просто протянул ей папку.

— Миссис Митчелл.

Она посмотрела на папку, как на ядовитую змею, затем протянула руку, чтобы осторожно взять ее, открывая. Морщины залегли на ее лбу, она покачала головой, пробегая глазами страницы внутри.

— Что это?

— Копия моего полицейского отчета и отчета криминалиста о вскрытии, — сказал он. — В котором смерть вашего мужа признается несчастным случаем.

Она ахнула. Ее взгляд метнулся к нему.

— Я не... я не понимаю.

— Вам понадобятся эти документы для получения страховой выплаты, не так ли?

Бумаги зашелестели; ее руки дрожали, понял он.

— Да, но... я думала...

Она смотрела на него почти беспомощно. Будто не могла поверить, что это правда, не могла доверять, и ждала — как говорят — «второго ботинка», который вот-вот упадет. Потребуется время, понял Сон Чжэ Юн, чтобы она снова научилась чему-либо доверять. Будь то удачная случайность, обещание, доброта друга, незнакомца или офицера закона. Она будет оглядываться на Тима Митчелла еще долго и видеть его призрак в каждой протянутой руке.

И поэтому Сон Чжэ Юн не протянул руку, — не когда это могло заставить ее чувствовать себя некомфортно; ему удалось только улыбнуться, хотя это была горькая улыбка, когда он подумал о том, с чем ей придется столкнуться, перестраивая свою жизнь после этого.

— Будьте здоровы, миссис Митчелл. Идите домой. Сделайте свой дом снова безопасным. — Он кивнул в сторону бледной Дженнифер, которая была едва видна за дверью гостиничного номера и смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Заботьтесь о ней.

Он отступил. Пора было уходить. Но когда он замер, нажимая кнопку лифта, Стейси Митчелл вышла в коридор.

— Детектив Юн.

— Да?

— Что заставило вас передумать?

Он приподнял брови.

— Насчет чего?

— А, — сказала она, и понимание осенило ее. И тогда она улыбнулась. Сияющей, сладкой, облегченной улыбкой, сжимая руки на груди. — Спасибо.

Сон Чжэ Юн кратко коснулся виска, склоняя голову.

— Мэм, — сказал он, затем шагнул в лифт и позволил дверям закрыться.

Но когда он вышел в вестибюль первого этажа, дверь аварийной лестницы с грохотом распахнулась, громко, как выстрел, и Дженнифер Митчелл выбежала, запыхавшись. Ее волосы дико разметались по плечам.

— Мистер Юн? — позвала она, затем замерла как вкопанная, уставившись на него. — Пожалуйста, не говорите маме, что я с вами разговариваю.

Он посмотрел на нее через вестибюль. Портье не было, они были одни в этом гулком пространстве, глядя друг на друга под прямыми линиями жесткого белого света.

— Что ты хотела сказать? — спросил он.

Она закусила губу. Взгляд ее быстро и украдкой метнулся по сторонам, затем через плечо, затем вернулся к нему. Она все еще боялась, понял он. Все еще боялась, и от этого ее слова дрожали — от ужаса, от вины, от стыда.

— Он заставил меня, — едва слышно сказала она, и голос ее пресекся. — Он заставил меня нарисовать «L» в... в папиной крови. Он сказал, что это должна быть я. Сказал, что ты должен это найти.

Сон Чжэ Юн широко раскрыл глаза. Безмятежность, которую он обрел, треснула, разлетелась на осколки, достаточно острые, чтобы порезаться.

— Кто сказал? — Он резко шагнул к ней. — Дженнифер, кто?

— Я не могу тебе сказать. — Она отступила, лихорадочно качая головой. — Не могу. Он сказал, что если я скажу, он расскажет всем, что я сделала.

Он потянулся к ней — отчаянно, не думая.

— Дженнифер.

— Нет! — закричала она и схватилась за дверь лестничной клетки. — Простите, я...

Она не закончила. Она просто выскочила в дверь, и последнее, что он увидел, были ее ноги, бегущие вверх по ступенькам, когда дверь захлопнулась за ней.

— Дженнифер! — крикнул он, но она исчезла. Каждый мускул в его теле кричал, чтобы он последовал за ней, но у нее была фора, и сейчас он ни за что не пробьется через Стейси Митчелл. Его собственные действия позаботились об этом.

Он остался один на один с вопросом: кто и почему.

И со страхом, что ответ он уже знает.