[7: СЕРДЦЕ НА ПОЛУ]

Сон Чжэ Юн продержался целых два дня, прежде чем снова оказался на пороге Малкольма Халаджи.

Целых два дня, проведенных в участке за работой. Целых два дня, когда он возвращался домой и смотрел на запакованный в пакет окровавленный нож на своем столе, задаваясь вопросом, почему он до сих пор не сдал его как улику, нарушая все этические и процессуальные нормы в отношении цепочки вещественных доказательств и своих обязанностей. Своих обязательств. Утаивать улики вот так...

Это было по сути незаконно, но это не делало это неправильным.

И глубоко внутри, если быть честным с самим собой...

Сон Чжэ Юн должен был признать, что он боится и стоит на зыбкой почве.

Ему нужны были правила. Ему нужно было что-то незыблемое, чтобы придать его жизни структуру и обеспечить основу для принятия важных решений, потому что он не мог доверять себе в принятии этих решений самостоятельно, не совершив чего-то безрассудного и катастрофического. Одно нарушение ради пострадавшей от насилия женщины и ее дочери может показаться не таким уж большим, но первое нарушенное правило ведет к следующему, и следующему, и следующему...

И он боялся, во что он превратится, кем он станет, если будет падать все дальше и дальше вниз со скалы, на которую он, возможно, не сможет взобраться во второй раз в своей жизни.

Он говорил себе, что не позволит себе стать зависимым от Малкольма, и все же...

Ему нужен был совет. Прямо сейчас.

Но больше ему нужно было то утешение и уверенность, которые Малкольм часто источал, даже не прилагая усилий.

И вот он стоял на пороге Малкольма, глядя на потемневшую от времени, нелакированную дверь с едва заметными синеватыми разводами. Постучать. Просто... постучать. Малкольм был его напарником, и это не... не обернется чем-то катастрофическим, даже если есть много способов, которыми все может пойти не так. Много способов разрушить это и остаться с напарником, которому он не может доверять и который не может доверять ему, и все же он еще не знал, будет ли это лучше или хуже, чем глубокая и навязчивая тяга, которая трепетала внутри него всякий раз, когда Малкольм Халаджи был слишком близко.

Просто постучать.

Прежде чем успел передумать, он резко постучал костяшками пальцев по двери — два удара, и всё, — а затем сунул руки в карманы пальто и стал ждать. Через мгновение он заметил движение тени под дверью, затем дверь открылась, и там стоял Малкольм — в первый раз Сон Чжэ Юн видел его в джинсах, а не в костюме или хотя бы брюках, — выцветших, облегающих мощные бедра и свисающих до босых ног, в паре с классической элегантной рубашкой на пуговицах, которая натягивалась на его широкой груди. Малкольм откинул распущенные волосы с лица, приподняв одну густую бровь.

— Сон Чжэ Юн.

— Можем мы поговорить?

Малкольм отступил от двери приглашающим жестом.

— Конечно. Заходи.

Сон Чжэ Юн шагнул внутрь и остановился, увидев Габриэль Леон-Халаджи. Она стояла у кухонной стойки, возясь с кофеваркой, но когда Малкольм закрыл за Сон Чжэ Юном дверь, она тоже замерла. Они несколько неловких мгновений молча смотрели друг на друга, и Сон Чжэ Юн пожелал, чтобы мог придумать причину развернуться и выйти вон прямо сейчас, потому что он не из тех, кто остается там, где ему не место.

Но миссис Леон-Халаджи перевела взгляд с него на Малкольма, затем улыбнулась, отталкиваясь от стойки.

— У нас закончилось молоко и еще кое-что нужно. Я схожу в магазин. — Она зашагала к двери, но, проходя мимо Сон Чжэ Юна, задержалась, мельком улыбнувшись — странно, почти тоскливо. — Детектив Юн.

Он учтиво склонил голову.

— Миссис Леон-Халаджи.

— Не дайте ему перенапрячься, хорошо?

— Разумеется.

Малкольм проворчал, провожая взглядом миссис Леон-Халаджи, когда она вышла за дверь.

— Все, блядь, нянчатся со мной.

Сон Чжэ Юн сверкнул на него взглядом.

— Ты бросился перед движущейся машиной.

— Я не бросался. И она в тот момент не двигалась. — Фыркнув, Малкольм прошел на кухню и достал полную стеклянную колбу из кофеварки, приподнимая ее в вопросительном жесте. — Кофе?

— Пожалуйста, нет. — Сон Чжэ Юн поднял руку. — И тебе не стоит повышать давление кофеином, когда ты восстанавливаешься после сотрясения.

— ...я уже не уверен, кто из вас моя жена. Спасибо за чук, кстати. Было вкусно. — Он закончил наливать себе чашку, затем жестом указал на диван. — Так что у тебя на уме?

Сон Чжэ Юн напряженно устроился на диване, но ничего не сказал, пока Малкольм тоже не сел, развалившись в углу, согнув одну ногу и откинув бедра под ленивым углом. Сон Чжэ Юн подался вперед, опираясь локтями на разведенные колени, и уставился на свои сцепленные руки.

— Расскажи мне о первом разе, когда ты... — Он не хотел произносить это вслух. Произнести вслух — значит признать, что он может это рассматривать, признание, сказанное не только своим ушам. Он сжал губы, затем закончил: — О первом разе, когда ты сознательно решил обойти букву закона, следуя своей совести. 

Сине-стальные глаза смотрели на него поверх края кофейной кружки.

— Ты спрашиваешь как мой напарник, как мой старший офицер или...?

— Как Сон Чжэ Юн. — Черт, он чувствовал себя слишком... слишком уязвимым, говоря это. Спрашивая это. И он не мог встретиться с Малкольмом глазами, когда сказал: — Пожалуйста. Это не имеет официального значения. Мне нужно знать.

— А. — Малкольм замолчал, затем наклонился и поставил кружку на журнальный столик. Звон керамики о стекло показался слишком громким в комнате, внезапно наполнившейся эхом. Он откинулся на диван, просто глядя на Сон Чжэ Юна тем охотничьим взглядом волка, который видел слишком много и слишком часто выискивал уязвимости. Наконец он сказал: — Годы назад, когда я был еще почти новичком в патрулях... меня вызвали исполнить приказ о выселении. Арендатор не платил за жилье четыре месяца. Домовладелец вручил ей уведомление, но она не съехала. Я должен был выпроводить ее с предупреждением, что она сможет вернуться только под надзором, чтобы забрать свои вещи. — Глубокий, рычащий голос потемнел. — Я нашел умирающую женщину. Ей было почти девяносто, и она была просто... оболочкой. Кости повсюду. Кожа, натянутая как водянистый шелк. Почти не переставая стонала от боли. С ней была ее семья, и нетрудно было понять, что я пришел на предсмертное бдение. Все они сгрудились вокруг кровати, плакали, касались ее, молились Сан Хосе. Святому Иосифу. Покровителю отходящих душ. Ей оставалось, может быть, несколько дней. И домовладелец хотел, чтобы я вытащил ее оттуда.

— Домовладелец знал...?

— Знал. Он много раз заходил в квартиру, чтобы попытаться собрать арендную плату. Не уверен, что она вообще осознавала его присутствие. — Взгляд Малкольма скользнул куда-то мимо Сон Чжэ Юна — возможно, он видел свои воспоминания, разворачивающиеся на стене, судя по тому, как его взгляд стал тяжелым, задумчивым. — Я не смог этого сделать. Не смог заставить их поднять ее с кровати и вынести оттуда в агонии. Ее сын сказал, что они не могут позволить себе хоспис. Они даже не могли вызвать скорую, чтобы перевезти ее. Они просто... ждали и молились. Она прожила там двадцать лет и собиралась там умереть. — Он прочистил горло, звуча почти смущенно. — Так что я развернулся и ушел.

Сон Чжэ Юн покачал головой.

— Домовладелец просто не потребовал другого, более сговорчивого офицера, чтобы исполнить приказ?

— Нет, потому что я солгал, — признал Малкольм с самой издевательской улыбкой, смягчившей твердые линии его рта. — Я сказал, что сделал это, но был слишком занят, чтобы заполнить бумаги. А потом я проезжал мимо каждый день, пока свет в окне не погас и я не увидел, как ее семья выносит ее вещи. Не заполнил отчет до тех пор. — Он пожал плечами. — Тому мудаку-домовладельцу было слишком некогда проверять, правду ли я говорю.

— Тебе стало лучше? Как будто ты поступил правильно?

— Нет. — Малкольм покачал головой. — Ничто не приносит облегчения, когда приходится стоять в стороне и смотреть, как кто-то умирает, только чтобы какой-то мудак не сделал их последние дни невыносимыми. — Его взгляд прояснился, снова впившись в Сон Чжэ Юна. — Зачем тебе это понадобилось?

— Я... — Сон Чжэ Юн опустил голову. Как-то так вышло, что это признание, честное и искреннее, ничем не помогло, и все же успокаивающий, рычащий голос Малкольма всё равно успокоил что-то внутри него. Но все равно, если он что-то скажет, он может втянуть Малкольма... — Я не думаю, что должен тебе говорить.

— Это из-за твоего дела, да? — Малкольм вытянул руку вдоль спинки дивана, пальцы барабанили по резному дереву подлокотника, зависая достаточно близко к плечу Сон Чжэ Юна, чтобы пространственная близость вызывала фантомное покалывание. — Это было бы нашим делом, если бы я не бросился перед движущейся машиной. — Он мимолетно усмехнулся, но затем посерьезнел. — Что бы ты ни пытался решить... нам пришлось бы принимать это решение вместе, в данном случае. Вероятно, мы спорили бы, но все равно решили бы вместе.

— Вероятно, — согласился Сон Чжэ Юн. — Ты просишь меня снова сделать этот прыжок веры, Малкольм?

— Возможно, да.

Возможно, да, и возможно, Сон Чжэ Юна уже не спасти, потому что когда Малкольм смотрел на него сине-стальными глазами, мягкими от потребности, от эмоции, которую он не мог назвать... Всё в Сон Чжэ Юне хотело верить в этого старого волка, в своего старого волка. В невысказанные обещания, которые он давал каждым своим выбором, показывая, кто он есть. Мелкие детали ничего не значили по сравнению с прыжками веры, которые они совершали каждый день, выходя на улицы вместе. И они верили: пока они вместе, они всегда вернутся живыми. 

Если он каждый день вверял эту веру Малкольму...

Тогда он может доверить ему правду.

По-настоящему довериться, без оговорок, без сомнений.

Что было, по-своему... опаснее для сердца Сон Чжэ Юна, чем для его карьеры.

— У меня есть неоспоримое доказательство того, что Дженнифер Митчелл, вероятно, убила своего отца, — сказал он быстро, прежде чем успел остановиться. — При этом Стейси Митчелл готова пожертвовать собой, выдав себя за убийцу, чтобы спасти дочь от суда за убийство, даже если это означает лжесвидетельство и, возможно, дачу ложных показаний.

Малкольм поморщился, но в его голосе не было осуждения, когда он сказал:

— Это тяжело. И сколько ей...?

— Семнадцать.

— Значит, больше шансов, что ее будут судить как взрослую. Попадись неправильный присяжный...

— И для нее нет надежды. — Это не должно было так беспокоить Сон Чжэ Юна. Беспристрастность была его сильнейшей чертой как детектива, но он не мог сохранять беспристрастность, когда каждое его решение может означать наказание двух женщин за то, что они выжили после мудака, который пытался сломать их, тело и дух. Он потер сжимающееся горло. — Предположение, что они подвергались насилию, обе, — очень вероятный факт. Я думаю, убийство было оправданной самообороной.

— И ты не уверен, что это устоит суд?

— Сколько женщин получили суровое наказание за защиту своей жизни от жестоких мужей-абьюзеров? Парней?

— Слишком много.

— Но я не могу доказать насилие до его смерти. Это только их слово против суда. Это слишком легко обратить против них. — Он разжал пальцы и развел руки. — Так что же мне делать? Позволить убийце ходить на свободе на основании догадки?

Малкольм переменил позу, опираясь головой на руку, рассеянно перебирая каштаново-седые волны волос и задумчиво хмуря брови.

— Иногда эти догадки — всё, что у нас есть, чтобы двигаться дальше, — прогудел он. — Внутренние чувства, инстинкты... мораль. Этика. — Он одарил Сон Чжэ Юна бледной, довольно печальной улыбкой. — Не могу сказать, что есть случай, когда убить кого-то правильно. Но иногда есть случаи, когда это и не неправильно тоже. Термин «оправданное убийство» существует не просто так. Это не значит, что системе всегда можно доверять в том, что она применит его справедливо, с чувством человеческого достоинства и морали. Иногда приходится доверять себе. Своему собственному чувству, что правильно, а что нет.

— Правильно — соблюдать закон.

— В идеальном мире, возможно, — сказал Малкольм. — Иногда у нас плохие законы. Иногда у нас просто плохие исполнители, которые злоупотребляют законом. Иногда у нас плохие обстоятельства, на которые законы не рассчитаны. Это не идеальный мир, где всё справедливо и хорошо, пока соблюдаешь правила.

— Так вот как ты оправдываешь их нарушение? — спросил Сон Чжэ Юн. — Совершать проступки, возможно, уголовные преступления, во имя отправления правосудия по своему собственному кодексу?

— Это не во имя следования моему собственному кодексу, — ответил Малкольм так твердо, с такой верой, такой уверенностью, что Сон Чжэ Юн задался вопросом, откуда у него такая убежденность. — Это во имя того, чтобы поступить правильно по отношению к другим людям и не причинять дальнейшей боли тем, кто уже пострадал.

Не причинять дальнейшей боли тем, кто уже пострадал.

Неужели всё так просто? Спросить себя, кто пострадает от его решений, и выбрать путь, который причинит меньше всего боли, независимо от того, что написано и закодировано в законе?

Он провел рукой по волосам, затем встал, оправляя воротник пальто.

— Спасибо, Малкольм.

Малкольм склонил голову, с недоумением глядя на него снизу вверх.

— Ты уходишь?

— Мне нужно подумать.

— Дай мне знать, чем всё кончится?

— Это может быть неразумно.

— Ладно. — Малкольм слабо улыбнулся. — Ты уезжаешь в эти выходные, да?

— Да.

— Удачи на процессе. Надеюсь, костюм будет не слишком неудобным.

Сон Чжэ Юн выдавил какое-то слабое подобие улыбки.

— Я как-нибудь переживу.

Они просто смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Сон Чжэ Юну казалось, что они находятся в середине незаконченного разговора: те вещи, которые им следовало бы сказать, отсутствовали в диалоге, как вырезанные из газеты предложения, оставляющие пробелы и недомолвки в газетной полосе.

— Увидимся в участке в понедельник? — предложил Малкольм в тишину.

— Если капитан допустит тебя к работе за столом.

— Допустит. Только чтобы я не доставал ее своими жалобами.

Сон Чжэ Юн только фыркнул и отвернулся к двери — но остановился, когда голос Малкольма донесся до него.

— Эй. Сон Чжэ Юн.

Он замер, упершись одной ногой в ступеньку, ведущую из углубленной гостиной, и оглянулся.

— Да?

Малкольм смотрел на него, словно что-то искал, затем криво улыбнулся.

— Ничего, — сказал он, поднимаясь с дивана с той звериной, грузной грацией, которая была так свойственна Малкольму. Редкие волоски на тыльной стороне его мощных предплечий на миг зашуршали по обивке, когда он двинулся. — Неважно. Не буду тебя задерживать. Иди, разберись со своим делом. Хорошо бы закрыть его до твоего отъезда, правда? — Он сунул широкие, с крупными пальцами руки в карманы джинсов, игриво выставив бедра вперед. — Ты готов к этому? Давать показания против своего бывшего напарника?

— У меня нет выбора. Это необходимо сделать.

— Да. — Малкольм вздохнул. — Нормально — иметь по этому поводу сложные чувства. Правда.

Нет, подумал Сон Чжэ Юн. Нет, он не хотел обсуждать это. Нет, он не хотел обнажать эту рану перед Малкольмом. Нет, он не хотел, чтобы Малкольм пытался утешить его в этом, потому что тогда он мог бы поддаться искушению и искать это утешение снова и снова, пока оно не превратится в зависимость.

— Как скажешь, — сказал он и шагнул на последнюю ступеньку, направляясь к двери.

Но Малкольм двинулся с той быстротой, которая противоречила его возрасту — быстрый и ловкий, он пересек комнату и втиснул свою широкую тушу между Сон Чжэ Юном и дверью. Было ли это беспокойством, отчетливым в сине-стальных глазах?

Неужели Малкольм действительно заботится?

— Нет, — сказал Малкольм, почти умоляя. — Не как я скажу. Никак. Ты не все мне говоришь, Сон Чжэ Юн. Что на самом деле случилось?

— Я... — Он покачал головой. Он не мог сопротивляться, когда Малкольм спрашивал его с такой прямотой, такой мольбой. — Я лишь задаюсь вопросом, не рассматриваю ли я свой потенциальный образ действий как акт искупления.

— Искупления за что?

— Ты знаешь, что я сделал, когда Эдмунд Бишоп сбил тебя машиной? — спросил он и внутренне приготовился к осуждению Малкольма.

Но Малкольм только шагнул ближе, стирая расстояние между ними, пока этот сводящий с ума жар не вторгся в пространство Сон Чжэ Юна.

— Я знаю, что ты спас мне жизнь. Он сбил бы меня и убил, если бы ты не остановил его. — Пронзительные глаза врезались в Сон Чжэ Юна, заглядывая слишком глубоко. — В тот день мог умереть или он, или я. Ты спас мне жизнь и взял подозреваемого живым с минимальными травмами, даже несмотря на то, что он был враждебен и активно пытался напасть на тебя. Вот что я знаю.

— Но я чуть не...

— Я знаю, — мягко успокоил Малкольм. — Анджули сказала мне. Она также сказала, что в ту секунду, как она окликнула тебя по имени, ты остановился.

Сон Чжэ Юн опустил голову. Стыд на нем был слишком тяжел, чтобы держать голову высоко или выдержать взгляд Малкольма.

— Это не значит, что у меня не было этого порыва.

— И ты знал, что это неправильно. И остановился. — В этом мягком голосе было не прощение непростительного, а понимание человеческого и подверженного ошибкам, окутывающее Сон Чжэ Юна своим теплом, как убежище. — У всех бывают порывы делать что-то в пылу момента, особенно когда они напуганы или злы. Важно то, как мы контролируем эти порывы. Ты контролировал свой. Наша работа — контролировать себя, даже когда подозреваемые, за которыми мы гонимся, и граждане, которых мы защищаем, не могут или не хотят. 

Шершавое прикосновение: мозолистые и шероховатые костяшки пальцев скользнули по щеке Сон Чжэ Юна, легчайшее касание, побуждающее его посмотреть на Малкольма, впитать всю искренность и теплоту, которые Малкольм источал. 

— Так что вот что важно. Чтобы ты помнил этот момент в следующий раз, когда почувствуешь желание потерять контроль. Помни, что однажды ты поступил правильно, и убедись, что поступаешь правильно каждый раз.

— Я... — Сон Чжэ Юн не мог позволить себе прильнуть к этому прикосновению, но он позволил ему поднять свой взгляд вверх, только чтобы почти вздрогнуть, обнаружив Малкольма так близко. Его сердце колотилось, бешено мечась в груди. — Я боюсь, что позволил своим эмоциям затуманить мои принципы. Я не могу себе этого позволить. И все же даже сейчас я боюсь, что собираюсь принять эмоциональное и крайне неэтичное решение.

— Это неэтично или этично, но незаконно?

— Это... не неправильный вопрос, но я не знаю ответа.

— Помни, что я сказал. Поступай правильно по отношению к другим людям и старайся не причинять больше вреда, — сказал Малкольм. — Если ты сделаешь то, что задумал, кому будет больно?

Мне, подумал Сон Чжэ Юн... но это будет его выбор, который он понесет.

— Мм. — Он отстранился, уклоняясь от этого прикосновения. От этого прикосновения, которое заставляло его забыть о долге, об обязанностях, зная только пульсацию губ, помнящих щетину Малкольма и насыщенность этого запаха дикого волка, который сопровождал Малкольма повсюду. — Как так вышло, что я твой прямой начальник, а ты меня наставляешь?

Рука Малкольма задержалась в воздухе на мгновение, затем медленно опустилась. Его улыбка была полна сожалений.

— Возраст прежде красоты, мой друг. Возраст прежде красоты.

— А. — Сон Чжэ Юн обошел Малкольма, приближаясь к двери. — Я, пожалуй, пойду.

— Сон Чжэ Юн...

Он никогда не слышал, чтобы его имя произносили так. С таким разбитым сердцем, с такой глубиной чувств, что он непременно утонул бы в них, мощное течение погрузило бы его в свой водоворот и украло бы воздух из легких — как и прикосновение широкой ладони, схватившей его руку. Пальцы Малкольма переплелись с его пальцами в легчайшее прикосновение, но удерживающее его с железной силой. Он обернулся, глядя в потрескавшийся и кровоточащий взгляд, который задавал вопрос, которого они избегали в каждое мгновение, проходящее между ними.

И внезапно Сон Чжэ Юн испугался, что потеряет больше, чем свою этику, чем свой моральный кодекс, если поддастся.

Он покачал головой.

— Нет, — сказал он, и мир стал как осколки стекла, пронзающие его. Он высвободил руку, отступая назад, борясь за вдох. — Малкольм, нет, я...

Дверь у него за спиной распахнулась, оборвав его. Габриэль Леон-Халаджи шагнула внутрь, в одной руке у нее покачивались шелестящие пакеты с продуктами — а затем замерла, неуверенно глядя на них, когда Сон Чжэ Юн и Малкольм смотрели друг на друга. Этот умоляющий взгляд по-прежнему, казалось, о чем-то спрашивал его, о чем-то молил, желал чего-то, что никогда не могло случиться.

Сон Чжэ Юн не мог ответить на эту мольбу, поэтому он не ответил.

Он только нырнул мимо бывшей жены Малкольма, вышел на лестничную площадку и сбежал по ступенькам, перешагивая через две.

Даже когда поклялся себе, что не убегает.

Малкольм сжал пальцы и закрыл глаза, выдыхая несколько тихих проклятий. Тепло руки Сон Чжэ Юна все еще преследовало кончики его пальцев.

Ему не следовало этого делать.

Ему не следовало... не следовало хотеть.

Он открыл глаза. Габриэль выглянула в дверь, вглядываясь вслед Сон Чжэ Юну, затем вернулась и закрыла дверь. Обеспокоенный взгляд скользнул по Малкольму.

— Я... неудачно вошла?

— Нет. — Он заставил себя улыбнуться, хотя бы ради нее. — Всё в порядке.

Она издала сочувственный звук и приблизилась.

— Он тебе действительно нравится, да?

— Это не важно, Габи. — Он наклонился, чтобы взять у нее пакеты, и отвернулся, унося их на кухню. — Он сказал нет.