[7: ПЕПЕЛ НА ВЕТРУ]

Впервые за, казалось, целую вечность Сон Чжэ Юн проснулся не от запаха вспыхивающего пороха и зловония крови, а от запаха Малкольма. Тёплого, глубокого, чистого, землистого, исходившего от жара его тела и впитывавшегося в Сон Чжэ Юна, пока тот не почувствовал себя котом, греющимся на тёплой крыше, в неге растянувшимся под солнцем и впитывающим сияние, которого было достаточно для счастья в это простое, безмятежное мгновение.

Или так было бы, если бы не тихое, но настойчивое постукивание в дверь. Маленькие костяшки едва слышно касались дерева, будто боялись его разбудить, но всё равно не желали останавливаться, пока он не проснётся.

Застонав, он уткнулся лицом в грудь Малкольма и пробормотал себе под нос несколько крепких словечек. Малкольм пошевелился с усталым, обречённым звуком; в его голосе звучали сдержанный смех и хриплая сонливость.

— ...Она не остановится, ты же знаешь.

— Хн-н-н.

— Красноречив, как всегда.

И точно по сигналу, из-за двери тонко и мягко донёсся голос Сон Чжи:

— Чжэ? Впусти меня.

Он зажмурился ещё крепче и сильнее прижался к Малкольму, цепляясь за сон ещё немного.

— Нет, паршивка, — пробормотал он, уткнувшись в рёбра Малкольма. — Я голый.

— Тогда надень что-нибудь!

— Я не один, — прорычал он.

Она замолчала, затем прошептала через дверь:

— ...Ох. Точно. — И тут же громко добавила: — Доброе утро, Малкольм!

Этот чертовски жизнерадостный ребёнок не мог иметь с ним никаких родственных связей.

Но Малкольм только рассмеялся глубоким, раскатистым гулом.

— Доброе утро, Сон Чжа, — крикнул он. — Если дашь нам минуту, я приготовлю завтрак.

Она презрительно фыркнула.

— Из чего? На кухне ничего нет. Я уже посмотрела.

Малкольм толкнул Сон Чжэ Юна.

— Ты так и живёшь?

Ворча, Сон Чжэ Юн поднял голову, уперев подбородок в грудь Малкольма, и нахмурился, глядя в его тёплые, полуприкрытые серо-голубые глаза.

— Если хочешь знать, я ем вне дома, когда у меня нет времени готовить между делами.

— Ты имеешь в виду, когда я не готовлю для тебя.

— ...Это тоже.

— Нельзя говорить мне такие вещи. От этого мне ещё больше хочется о тебе заботиться.

Малкольм снова толкнул его, но Сон Чжэ Юн намеренно обмяк. Он не сдвинется, чёрт возьми. Впервые за долгое время ему действительно было хорошо — спокойно, расслабленно, — и он не хотел это отпускать.

Но Малкольм рассмеялся и толкнул его за плечо.

— Давай. Вставай. Мы идём за покупками, и я приготовлю вам обоим нормальную еду.

— Я не хочу вставать.

Наклонившись ближе, Малкольм прошептал ему на ухо низким, насмешливым голосом:

— ...Думаю, она выломает дверь, если мы не встанем.

— М-м-м, — протянул Сон Чжэ Юн и, игнорируя дрожь, пробежавшую по коже, ткнул ладонью Малкольму в лицо, отталкивая его.

Смеясь, Малкольм поймал его за запястье и поцеловал ладонь; борода защекотала кожу.

— Почему-то мне кажется, что твоя сестра здесь не единственная паршивка.

— Ты не смешной.

Сон Чжэ Юн замер. Он... назвал Сон Чжу паршивкой по-корейски. Глаза расширились. Он уставился на Малкольма.

— Подожди. Ты понял нас?

— Уловил суть.

Малкольм медленно улыбнулся, почти застенчиво.

— Я практиковался.

— Когда?

— Как думаешь, что было в моих наушниках, пока ты спал последние две недели?

Сон Чжэ Юн моргнул.

— Но... зачем?

— Я хочу понимать тебя, — тихо признался Малкольм. Чёрт, как же он действовал на Сон Чжэ Юна, когда говорил и смотрел на него так, будто Сон Чжэ Юн был всем его миром и ничто на свете не могло заставить его отвернуться, и окутывал его этим тёмным, дымным голосом. — Кто мы, что мы любим, чего хотим, что чувствуем... — Старый волк покачал головой. — Иногда мы не можем найти нужных слов в английском, но корейский — наша общая почва. Мы сформированы другими языками и движемся под ритм другой музыки. — Его взгляд упал на губы Сон Чжэ Юна. — Так что я хочу знать, какая музыка движет тобой, когда ты говоришь.

Но если музыка движет речью, то музыка слов Малкольма лишила Сон Чжэ Юна дара речи. Он замер в тишине, ошеломлённый, слишком разгорячённый, с тяжёлым, непослушным языком и сбившимся, коротким дыханием.

— Малкольм... почему почему ты такой?..

— Я знаю, — с иронией сказал Малкольм. — Я сентиментальный.

— Не в этом дело.

Сон Чжэ Юн не мог выразить, в чём именно. На мгновение он соскользнул в мягкий корейский и прошептал то, что тянулось из самых глубоких мест внутри него:

— Ты — всё. Ты переполняешь меня. Я не хочу растворяться в тебе, но всё равно хочу утонуть. Рядом с тобой мне кажется, что я могу погружаться всё глубже и глубже, не всплывая за воздухом. 

Он выпалил это на одном дыхании, не останавливаясь ни на миг, пока грудь не сжалась от потребности вдохнуть. Потом замер, пристально глядя на Малкольма с бешено колотящимся сердцем.

— Ты понял это?

— Кое-что, — Малкольм придвинулся ближе, и его взгляд обострился. — Достаточно, чтобы разобраться.

И тогда слова стали не нужны. Губы говорили не звуком, а прикосновением. Они встретились в поцелуе, который нахлынул и растаял, отступил и снова нахлынул, вздохами шепча обещание: если они переступят эту черту, если найдут слова, если будут безрассудными, смелыми, бесстрашными, всё станет чем-то гораздо большим.

И Сон Чжэ Юн пробовал на вкус слова, которых не произносил, каждый раз, когда их языки встречались и сплетались. Они запутывались, ласкали друг друга, связывая их всё крепче, пока на одно мгновение они не становились одной плотью, одним дыханием, одним долгим, сладко тянущимся стоном, рокочущим между ними на языке, которому не нужны слова.

Но Сон Чжа ждала снаружи, напевая с каким-то беспокойным томлением, и с неохотным вздохом Сон Чжэ Юн отстранился от Малкольма, ещё несколько мгновений оставаясь рядом и прижимая костяшки пальцев к горлу старого волка.

— Научи меня фарси, — прошептал он.

Малкольм улыбнулся у самых его губ, словно уговаривая уголки его рта приподняться.

— Просто так?

— Нечестно, если ты понимаешь меня, а я тебя — нет.

В голосе Малкольма прозвучала нотка удовольствия.

— Ты так сильно хочешь меня понимать?

Конечно, ему нужно было звучать самодовольно. Конечно.

Прорычав, Сон Чжэ Юн оттолкнул его.

— Сестра. Еда.

— Не-а. Поздно увиливать. — Ухмыляясь, Малкольм обхватил его за талию и снова опрокинул на кровать. — Иди сюда.

Спальня Сон Чжэ Юна промелькнула во вспышке красок и взметнувшихся простыней, прежде чем он оказался на спине, а Малкольм навис над ним, прижимая к постели всей своей широкой фигурой, всей тяжестью, которая могла раздавить его самым приятным образом. Твёрдые губы захватили его в поцелуе, лишившем дыхания, быстром и достаточно жёстком, чтобы Сон Чжэ Юн остался с ощущением синяка и заявленных прав. Всё закончилось даже до того, как началось, и Сон Чжэ Юн нахмурился, глядя на Малкольма.

— М-м-м-н-н, — твёрдо протянул он, и Малкольм усмехнулся, наклоняясь, чтобы соприкоснуться с ним носами.

— Эй.

— Хн?

— Я скучал по тебе, — тихо сказал Малкольм.

Сон Чжэ Юн ударил его.

Всего лишь лёгкий стук кулаком по плечу, после которого он оттолкнул Малкольма и отвернулся.

— Слезь с меня.

— Ладно, ладно. — Усмехаясь, Малкольм скатился с него и поднялся на ноги. Его крепкое тело двигалось с лёгкостью и грацией, противоречившими его годам; мышцы перекатывались под загорелой, покрытой шрамами кожей, словно левиафан.

Сон Чжэ Юн приподнялся, выпутываясь из спутанных простыней.

— Раз уж сестра у нас, можем и развлечь её.

— Снова караоке?

— На твой выбор. — Сон Чжэ Юн свесил ноги с края кровати и пошарил в простынях, разыскивая свои трусы, неизвестно где приземлившиеся на этот раз. — Хочешь показать нам Балтимор? Я никогда толком его не видел.

Малкольм ухмыльнулся.

— Не могу представить ничего, чего хотел бы больше.

Сон Чжэ Юн встал, натягивая боксеры, затем схватил джинсы, но остановился, обхватил Малкольма за талию, притянул к себе и поцеловал в уголок рта.

— Эй.

— Мм? — Малкольм наклонился к нему.

— Я тоже скучал по тебе.

— Да? — Улыбка Малкольма стала шире.

— Да, — сказал Сон Чжэ Юн и отвернулся, будто это могло скрыть удовольствие, разлившееся по нему от ощущения, что всё правильно.

Может, всё ещё будет хорошо.

***

Иногда иметь младшую сестру — это очень утомительно.

Сон Чжэ Юн устало растянулся на сиденьях в задней части водного такси, которое они заказали на вечер, и смотрел, как солнце разливает по воде яркие закатные краски, впитывающиеся в гавань, будто окрашивая её во все оттенки неба. День был долгим, очень долгим, и начался с походов по трём разным магазинам, прежде чем они наконец нашли подходящее пальто, которое понравилось Сон Чже, но…

Он обнаружил, что не против уставать вот так.

И провести день с Малкольмом и Сон Чжей вот так — это ощущалось... ощущалось...

Он не хотел давать этому название. Не хотел измерять это словами, вертевшимися на задворках сознания, будто стоило назвать всё своими именами, и это могло исчезнуть.

Такая жизнь была невозможна для него, даже если они с Малкольмом продержатся дольше этого взаимного очарования. Это тепло, наполнявшее его, это чувство, будто Сон Чжа была их общей, будто они вдвоём работали вместе, чтобы баловать её, защищать и давать ей почувствовать себя нужной и любимой...

У него никогда не будет своей маленькой девочки; никогда не будет мужа, который станет таким же отцом его детям, каким мог бы стать Сон Чжэ Юн. Не с Малкольмом. Не в том случае, если он действительно хочет быть с ним; неизвестно, как Малкольм относится к детям после своей потери, после своей истории с Габриэль.

И не в том случае, если он действительно хотел относиться к этим отношениям с Малкольмом всерьёз, а не считать их экспериментом, заранее обречённым на провал.

Он сложил руки на поручне качающейся лодки и положил подбородок на запястья, вдыхая солёный запах гавани и позволяя мыслям дрейфовать. Если что-то и доказывало, что Малкольм настроен серьёзно, так это то, как неизменно и преданно он оставался рядом с Сон Чжэ Юном все эти мучительные две недели скорби, поддерживая его, но не давя. Сон Чжэ Юн не мог представить никого другого настолько терпеливым, и всё же...

Казалось, Малкольм всегда знал, что именно нужно Сон Чжэ Юну. А если свести всё к самому простому ответу, то Сон Чжэ Юну был нужен только Малкольм.

Он оглянулся через плечо и увидел, как Малкольм разговаривает с рулевым маленькой лодки, а затем суёт ему в ладонь несколько дополнительных купюр. Эта потребность была настоящей, острой и тяжёлой... и почти невыносимой, потому что Сон Чжэ Юн не знал, сможет ли когда-нибудь стать для Малкольма тем человеком, в котором тот будет нуждаться с такой же глубиной.

Рядом с ним Сон Чжа зашевелилась с сонным звуком и наклонилась, чтобы положить голову ему на плечо.

— Ты снова хмуришься.

— Нет. Это моё лицо для отдыха.

Она рассмеялась, прижимая руку к его предплечью.

— Поймал меня. Эй...

— Мм?

— Ты когда-нибудь встречался здесь со своим бывшим парнем?

Тревога кольнула Сон Чжэ Юна в затылок, но он сдержался: в Лос-Анджелесе он встречался не с одним мужчиной, и у некоторых были причины заходить к его родителям.

— ...С которым?

— Тем странным парнем из старшей школы.

Сон Чжэ Юн резко выпрямился и вцепился в поручень, когда лодка слегка подпрыгнула. Он уставился на Сон Чжу, и сердце с желудком подскочили одновременно с лодкой.

— Ты была слишком маленькой, чтобы его помнить, — хрипло сказал он.

— Я была малышкой, но я запомнила его глаза. — Она странно посмотрела на него, широко раскрыв глаза; в них были наивность и растерянность. — Он приходил к дому, искал тебя.

Грудь Сон Чжэ Юна сжалась.

— Когда?

— Прошлым... летом? Кажется?

Все совпадало. Именно тогда уже были запущены планы перевода Сон Чжэ Юна, а Сила уехал вперёд, расчищая ему дорогу...

Чёрт.

Он зажал переносицу и обмяк.

— Почему ты говоришь мне это только сейчас?

Она втянула голову в плечи.

— Эм.

— Сон Чжа.

Сон Чжа виновато улыбнулась, хлопая ресницами.

— ...Мама и папа сказали мне не открывать дверь незнакомцам, и я подумала, что попаду в беду, если они узнают.

— Ты должна была сказать мне, — твёрдо сказал он. — Я бы не рассказал родителям.

— Ты был... — Она неуверенно взглянула мимо него на Малкольма и другого мужчину, но те всё ещё были глубоко погружены в свою беседу. — Ты был довольно далеко какое-то время, Чжэ. Ещё до переезда.

— Я... — В нём боролись вина, шок, гнев и страх. — Прости. Есть вещи, которых ты не...

— Наркотики, — быстро выпалила она, и Сон Чжэ Юну показалось, будто гавань вздыбилась под ним, готовая опрокинуть его и утащить на дно.

— ...Что? — прошептал он.

Она прикусила губу, переплетая пальцы, и неуверенно посмотрела на него, понизив голос.

— Мама и папа сказали мне.

— Они знали?

— Чжэ...

Когда Сон Чжа встретилась с ним взглядом, он вдруг увидел перед собой не маленькую девочку. Он увидел молодую женщину, которая выросла, пока он не видел. Когда она заговорила, в её голосе звучали мягкость и зрелость человека, который понимал его и всегда бы понял, если бы он открылся и дал ей шанс.

— Они любят тебя. Они любят нас, — тихо сказала она. — Они не хотели позорить тебя, заводя этот разговор, но они... они сказали мне, потому что я боялась потерять тебя, когда ты был таким далёким. И они сказали, что ты из тех, кто всегда решает свои проблемы сам, но это не значит, что ты любишь нас меньше. — Она улыбнулась почти печально. — И они так гордятся тобой. Так, чёрт возьми, гордятся тобой за то, что ты завязал, и я тоже горжусь. Но они не знали, как показать тебе эту гордость, не поднимая тему того, о чём ты им не рассказал. Того, что могло бы заставить тебя почувствовать стыд. — Она слегка пожала плечами, скривив губы. — Так что они просто... пытались любить тебя достаточно сильно, чтобы ты это почувствовал... а ты уехал.

— Сон Чжа...

Потеряв слова, Сон Чжэ Юн мог только протянуть руку и привлечь сестру к себе, крепко обнять её, склониться над ней и прижаться лбом к её волосам.

Всего несколько простых слов, и она изменила... изменила...

Всё.

Всё, что он знал о своей семье, о их любви.

И он не знал, что с этим делать, но будь он проклят, если не разберётся во всём, прежде чем сам всё испортит. Прежде чем он разрушит это разрывающее, ноющее, чудесное чувство — чувство, что его любят.

Сон Чжа крепко прижалась к нему, издав тихий, сдавленный звук, и он сжал её сильнее. Она заслуживала... она заслуживала лучшего. Какого-то объяснения.

— Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, я... я уехал, потому что есть проблема, которую мне нужно решить. Проблема, которую нужно держать как можно дальше от всех вас, потому что я не могу... я не вынесу, если мои ошибки причинят вам боль. Вот почему я уехал. Чтобы защитить вас.

— Я всё равно скучаю по тебе, — пробормотала она ему в грудь, шмыгнув носом.

— Знаю. Я тоже скучаю, — признался он. — Приезжай ко мне на лето, когда закончится школа.

— Это будет безопасно? С твоей проблемой?

— Я позабочусь, чтобы было, — поклялся он. — Но мне нужно, чтобы ты кое-что пообещала.

— Что?

— Если мой бывший когда-нибудь снова появится у дома, — яростно прошипел он, — звони в полицию.

Сон Чжа замерла, выглядывая на него из-под смятого воротника; её глаза расширились.

— Что? Почему?

— Он опасен. Опаснее, чем ты можешь себе представить. Не говори с ним, не отвечай ни на что. Просто запри дверь и звони в полицию. — Он высвободил одну руку из объятий и протянул мизинец. — Yaksok.

Сон Чжа неуверенно посмотрела на него, затем кивнула и робко зацепила своим мизинцем его.

— ...yaksok, — прошептала она.

— Умница. — Он притянул её ближе и поцеловал в волосы, затем поднял взгляд, когда сзади послышался голос Малкольма.

— Эй, — сказал Малкольм. — Если снова проголодались, наш капитан согласился высадить нас прямо у причала, возле лучшей забегаловки с крабами во всём Балтиморе.

Сон Чжа бросила на Сон Чжэ Юна нервный взгляд, но затем улыбнулась Малкольму.

— Ты хочешь сказать, что в Балтиморе всё лучшее, да?

— Что я могу сказать? Я люблю свой город. — Малкольм развалился на сиденье, и Сон Чжа оказалась между ними. Он вытянул руку вдоль поручня, легко касаясь пальцами руки Сон Чжэ Юна. — Всё в порядке?

— Да, — сказал Сон Чжэ Юн и мягко сжал руку сестры, без слов предупреждая её молчать. — Всё хорошо.

***

Габриэль Леон-Халаджи стукнулась лбом о массивную стопку папок на столе, затем провела руками по лицу и заставила расплывающееся зрение сфокусироваться на экране ноутбука. Завал дел, ожидающих назначения общественных защитников, рос с каждым днём, и как бы она ни перекраивала расписание и ни привлекала ресурсы частных практик, готовых работать за гроши, она никак не могла добиться хоть какого-то результата, чтобы сдвинуть всё это с мёртвой точки.

Не прошло и месяца с начала работы, а это уже начинало казаться безнадёжным.

Но чёрт возьми, она хотела этого и собиралась сделать всё правильно. Прежде чем построить новый дом на месте старого, нужно снести старый до основания. Она найдёт прочное основание под всем этим шатким беспорядком, чёрт возьми. Она распутает каждую бюрократическую нить, расставит всё по местам, прокопается сквозь грязь, пока не доберётся до прозрачности и ясности.

А потом... потом она начнёт строить.

Резкий стук в дверной косяк привлёк её внимание. Она подняла взгляд, потирая один глаз, когда окружной прокурор Джон Мэтисон заглянул в дверь; даже после долгого дня его безупречный костюм сидел идеально, гладкий и без единой складки, будто он за весь день ни разу не вспотел.

Но его тёмные глаза были остры, как всегда, когда он окинул её взглядом.

— Ты не зарабатываешь очки за неоплаченную работу, Леон, — резко сказал он. — Девять вечера. Иди домой.

Леон-Халаджи, — почти поправила она себя, но сдержалась. Уже нет... и это ещё одна вещь, которую нужно снести до основания, если она хочет отстроить не только профессиональную жизнь. Но для Мэтисона она выдавила улыбку:

— Я здесь не за очками. Просто это нужно сделать, а я не вижу, чтобы остался кто-то ещё.

— Потому что ты недостаточно строга с ними, — парировал он. — Научись внушать общественным защитникам страх перед тобой, и у тебя внезапно станет гораздо меньше незакрытых хвостов.

Она подняла подбородок.

— Может, я работаю не так. Не через страх.

Он скептически окинул её взглядом, приподняв бровь, затем многозначительно посмотрел на стопку папок.

— Тогда тебя ждёт долгая ночь. — Он оттолкнулся от дверного косяка. — Обычно Лукас закрывает офис, но даже он уже ушёл домой. Попроси ночного охранника закрыть, когда соберёшься уходить.

Габриэль откинулась на спинку стула, вертя ручку между пальцами.

— Лукас обычно уходит последним из офиса?

— Он любит прибраться, когда никого нет. — Мэтисон пожал плечами. — Говорит, я ему мешаю.

— Как давно он у тебя работает?

— Почти год, кажется. — Мэтисон наклонил голову. — Его очень рекомендовали из полевого офиса ФБР в Портленде. Сказали, что у них никогда не было более эффективного секретаря.

— Хм.

Мэтисон задержал на ней взгляд чуть дольше.

— Что-то не так между тобой и Лукасом?

— Вовсе нет, — осторожно сказала она и улыбнулась. — Он был очень полезен и внимателен, помогая мне освоиться.

— Если дело в глазах...

— Я их даже не замечаю. Это просто физическая особенность.

— Раньше он носил линзы. — Мэтисон коснулся кончиком пальца внешнего уголка своего глаза. — Голубые, хотя иногда менял. Я обалдел, когда однажды он пришёл с одним зелёным глазом, а на следующий день оба стали зелёными.

Что-то в этом заставило Габриэль вспомнить, как легко Лукас менял лица — перебирал эмоциональные реакции, пока не находил ту, которая лучше всего подходила к ситуации, настолько гладко, что это почти невозможно было заметить.

— Может, здесь он чувствует себя в большей безопасности, чем в Портленде, — предположила она.

— Надеюсь. — Мэтисон задумчиво нахмурился, затем скрестил руки на груди и снова прислонился к дверному косяку. — Что бы ты ни слышала обо мне, Габриэль, я действительно стараюсь, чтобы мои сотрудники были довольны своей работой.

Она фыркнула.

— Это твоё оправдание для того, как ты меня гоняешь?

— Будь честна. Вызовы и карьерный рост делают тебя счастливой. Я просто создаю условия, в которых ты можешь работать на полную.

Она указала на него ручкой.

— То, что мы работали друг против друга в паре дел, не значит, что ты меня знаешь.

— Я достаточно тебя запомнил, чтобы узнать твоё имя. И достаточно знал, чтобы принять решение о найме ещё до твоего собеседования.

Габриэль моргнула.

— Я... ох.

— Не верь историям обо мне, Габриэль Леон. — Он усмехнулся, отталкиваясь от дверного косяка. — Не всё то, чем кажется. Доброй ночи.

— Да, — безжизненно отозвалась она, глядя, как он уходит, а затем взяла телефон. — Доброй ночи.

***

Анжули развалилась на диване и уставилась на описание «Реинкарнации» на Prime Video, затем сморщила нос и пролистнула дальше, пока Роско поскуливал у неё на коленях.

— Не волнуйся, малыш, — сказала она, почёсывая его за ушами, прежде чем выбрать научно-фантастический фильм. — Сегодня никакого топлива для кошмаров.

Маленький пекинес только тявкнул, затем вывернулся из её объятий и потрусил прочь с горестным звуком, чтобы свернуться на домашних тапочках, которые Габриэль оставила у двери, уходя сегодня утром на работу. Анжули вздохнула.

Маленький предатель. Ему было плевать на фильм.

Он просто ждал, когда вернётся его любимица.

Если говорить честно, то ей тоже было немного пусто без Габриэль. Чем больше Анжули пыталась вспомнить о балансе между работой и личной жизнью и действительно уходить из офиса в приличное время, тем глубже Габриэль зарывалась в дела и тем позже возвращалась домой. Анжули полагала, что в каком-то смысле винить ей оставалось только себя.

Ты создаёшь их, а я ломаю.

Но едва она нажала «Play», телефон на столе затрезвонил рингтоном Габриэль — dime, sólo dime, зацикленным на коротком фрагменте. Анжули подалась вперёд, смахнула уведомление и прочитала сообщение.

«Я сегодня снова работаю допоздна. Ужинай без меня, прости!»

Анжули набрала ответ большим пальцем, а свободной рукой потянулась за газировкой.

«Всё в порядке?»

«Да». Она почти слышала самоироничную сухость в тоне Габриэль. «Я слишком мягка с командой защитников, поэтому они все как один не заканчивают бумажную работу».

«Мне заехать в твой офис и кого-нибудь покалечить?»

«Нет», — пришло мгновенно. «Все вечно пытаются быть моим рыцарем в сияющих доспехах. Я хочу хоть раз сама справиться. Я найду свой путь. Я сделаю всё по-своему».

«Как хочешь, но помни: я знаю джиу-джитсу».

Появились несколько смеющихся до слёз эмодзи, а затем:

«Мне напоминают об этом каждый раз, когда ты засыпаешь на диване и чуть ли не пинаешь меня по лицу».

Анжули слабо улыбнулась телефону.

«Кажется, сегодня я буду спать под фильм одна».

«У тебя есть Роско».

Анжули фыркнула.

«Он меня больше не любит. Он любит тебя».

Плачущий эмодзи, а затем маленький эмодзи сиба-ину с высунутым языком.

«Doge* говорит: pobrecita**».

«Собачья воровка», — отбила она.

«LOL. Увидимся утром».

Усмехнувшись, Анжули отправила:

«Если ты будешь приходить домой как раз тогда, когда я просыпаюсь, я действительно покалечу Мэтисона».

«Со мной всё хорошо, Анжи. Честно. Спокойной ночи».

Анжули ещё долго не отводила взгляд от телефона и вдруг подумала, что сейчас её дом кажется слишком тихим, слишком пустым. Покачав головой, она бросила телефон на кофейный столик, устроилась на диване и схватила пульт.

— Спокойной ночи, Габи, — прошептала она и нажала «Play». 

***

Впервые за последние долгие недели Сон Чжэ Юн чувствовал себя готовым.

Может, из-за выходных с сестрой. Откровений о семье. Тепла её общества.

Может, просто из-за времени. Расстояния. Пространства, которое ему было нужно, чтобы начать осмысливать всё, что произошло, и справляться с последствиями того, что его заставили сделать.

А может, из-за Малкольма, стоящего рядом с ним в увитой растениями зоне ожидания перед кабинетом доктора Карен Рюсаки. Малкольм крепко сжал его руку и одарил тёплой улыбкой.

— Всё будет хорошо, — пообещал он. — Ты справишься.

— Я... — Сон Чжэ Юн глубоко вздохнул и кивнул, сжимая его руку в ответ, прежде чем отпустить. — Справлюсь, — сказал он и толкнул дверь кабинета психиатра отдела.

Доктор Рюсаки сидела в своём кресле; солнечный свет лился сквозь окна, нежными разливами очерчивая её круглую, ладную фигурку. Стильные острые каблуки придавали её позе чопорность, пока она устраивала блокнот на коленях, встречая его ободряющей улыбкой.

— Детектив Юн, здравствуйте. Рада вас видеть.

— Здравствуйте, — осторожно ответил он, а затем спросил: — Мы можем поговорить?

— Конечно, — сказала она с приглашающим жестом. — Я здесь для этого. Заходите. Садитесь.

Сон Чжэ Юн заколебался ещё на мгновение. Ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Малкольмом. Ровно настолько, чтобы вспомнить, почему это важно; вспомнить, что у него есть выбор двигаться вперёд. Однажды он уже вытащил себя из тьмы, пробился сквозь мрак. Он может сделать это снова.

Он мог. И кивок Малкольма, казалось, говорил то же самое. 

Сон Чжэ Юн кивнул в ответ, засовывая руки в карманы пальто. В одном он нашёл свою последнюю пачку сигарет и сжал коробку в пальцах, смял её, пока не почувствовал, как сигареты внутри хрустнули и разломились в упаковке.

Затем он шагнул через порог — прямо на свет.

* Это мемная сиба-ину (которая на картинке «большая собака-маленькая собака»)

** Бедняжка(исп.)