№7

 Аромат благовоний давил на голову.

Обычно Вальтемар любил лёгкий, ненавязчивый запах масел, но сегодня раз за разом ловил себя на мысли, что предпочёл бы отдышаться на улице. Не мог.

Шла его последняя проповедь в Хавенпике, о чём прихожанам вовсе необязательно было знать. Священник старался держать лицо, говорить о Письме Мира с той же непоколебимой твёрдостью, что и всегда… Верили ли ему хоть когда-нибудь? Смотрели в косые выпученные глаза, на чрезмерно широкий лоб и сохранившуюся с отрочества угловатость скул – и верили? Или главный храм Архитектора превратился в причуду, развлечение, куда ходили смотреть на Огрешенного-проповедника?

Вальтемар ведь не был Огрешенным. Его не окрестили так при рождении, иначе он не дожил бы ни до своих лет, ни даже до первого в жизни слова. Это всё личный лекарь матушки; что-то он углядел в третьем сыне госпожи, что-то тревожное, а порой и пугающее, и постепенно отравил недоверием всех домочадцев.

Вальтемар не злился на них, с годами он научился быть благодарным. При его знатном происхождении одного подозрения: «Черты мальчика развиваются неправильно», – хватило бы, чтобы отдать приказ об умерщвлении. Вальтемар знал, что так бывает: с ними во дворе играл драчливый мальчик, который вечно жаловался, как ему жмёт вышитый камзол, и тянулся растопыренной ладошкой между лопаток. В один день мальчик просто перестал приходить; взрослые молчали, дети догадывались. Уже позже, когда Вальтемар приезжал из семинарии в родной дом на каникулы, один из гостей отца неаккуратно бросил что-то о кривой спине, и прозвучало знакомое, но забытое имя, которое, впрочем, не стало для Вальтемара откровением.

Так что отец обошёлся с Вальтемаром ещё очень и очень милосердно, в чём-то даже самоотверженно. Вложил немалые средства, чтобы мальчика с проступающим уродством приняли в приют при храме – и не где-то, а в столице! А затем потратил вдвое больше сил, отбиваясь от сплетен, косых взглядов в спину, не протянутых рук и прямых нападок. Умертвить было бы в тысячу раз быстрее и легче…

Служка, молоденькая девушка в белом балахоне, поднесла Вальтемару свечу. Движение было резким, тепло огонька опасно обожгло лицо священника, так что он невольно вздрогнул и покосился на служку, скривив губы. Но та, если и намеренно поднесла свечу так близко, оставалась спокойной. И прекрасной. Судя по хрупкому телу, она едва достигла юности, но даже сейчас, в самом неуклюжем возрасте, выглядела в стократ изящнее и чище, чем священник. Из её уст слова о Письме Мира звучали бы более правдиво.

Вальтемар сглотнул и задул свечу. Начиналась вторая часть проповеди, о заблуждениях грешников.

Вальтемар исправно навещал семью и во время учёбы в семинарии, и после поступления на службу в храм. Порой мог даже сказать, что скучает по ним. Старшие братья сторонились его, но Вальтемар находил определённое умиротворение, наблюдая за ними издалека и запечатлевая в памяти, как с годами в их движениях прибавляется степенности, но остаются и какие-то ужимки из детства – так, самый старший при незначительном волнении всегда поднимал левую руку к макушке. С матерью было сложнее, она не могла даже смотреть на Вальтемара с тех пор, как его черты стали «неправильно развиваться». Впрочем, повзрослев, Вальтемар стал узнавать в выражении её лица знакомые нотки. Если мать кого и винила, то только себя – что из её чрева вышел такой ребёнок.

А с отцом Вальтемар каждый раз предвкушал откровенный разговор, но неизменно беседа застывала на вежливости, хоть и дружелюбной. Священнику не удалось вызнать ни почему отец сохранил жизнь позору во плоти, ни того, подкупал ли он клир, чтобы Вальтемара взяли на службу.

Хотя справлялся Вальтемар прилежно. Его не отмечали, конечно, чтобы не пятнать собственного имени, но и не ругали, не находили предлоги для строгих наказаний, и проповеди он читал не реже, чем другие. Со временем Вальтемар перестал считать церковь вынужденным пристанищем и поверил, что и он, убогий, был вписан в Письмо Мира.

И всё-таки Заксет. Всё-таки миссия в прозябающий, забытый даже властями город каторжников и нищих. Всё-таки спуск с вершины до самого подножия – и речь шла не только о горе.

Вальтемар потратил несколько ночей в мучительном припоминании, делал ли он хоть что-то, что пошатнуло бы его положение; замечал ли перемену в лицах священников. Это было болезненно и унизительно, это припоминание. Пожалуй, легче было признать, что у него изначально не было шансов, и в Хавенпике его держало лишь терпение высших санов.

Роптать на судьбу не пристало и самому грязному попрошайке, а в душе служителя веры всякая жалость к себе должна была выжигаться праведным пламенем.

Но не хотел он уезжать! Не хотел! Не из жажды доказать, что имеет право проповедовать в главном храме Исхадема, и не опасаясь холодов и оскала заксетов – о, если бы в его мотивах была хоть капля благородства. Возможно, он всё же был уродцем, и его уродство проросло в душу, раз его помыслы были столь мелочны.

Вальтемар привык к храму в Хавенпике. Привык к своей келье, заучил, сколько шагов занимает путь до главного зала; привык к выемке в полу у алтаря, вытоптанной столетиями проповедей, и к лицу торговки в мясной лавке.

Не хотел оставлять обволакивающую нажитую повседневность.

Кончилась проповедь, теперь прихожане могли преподнести подношения для Обмена. Вальтемар расслабленно размял плечи: вряд ли кто захочет передать просьбу или, наоборот, благодарность Архитектору через такого слугу. Обычно после проповедей Вальтемара прихожане неловко оглядывали храм и толкались к выходу в притворной суетливости.

Вальтемар уже отошёл к колонне, когда заметил пару пронзающих его глаз. Женщина пробиралась к алтарю чуть ли не от самых дверей. Забыла что-то? Почему же тогда так пристально смотрит именно на Вальтемара? Священник неуютно перемялся с ноги на ногу, и точно – взгляд женщины следовал за ним даже в этом мелком движении.

Одета она была в простую серую тунику, подпоясанную тонким, больше похожим на верёвку поясом, волосы скрывал плотный платок. Женщина улыбалась чуть приоткрытым ртом и вытягивала шею, чтобы не потерять фигуру священника в потоке людей. Из-за этого Вальтемар ещё раз поёжился и вздохнул. Что ж, как ни хотелось ему запереться в келье, напоследок зарыться в колючее покрывало с головой и не выходить до самого отъезда, с этим придётся повременить.

Вальтемар встал обратно к алтарю, заложив руки за спину, и придал лицу то выражение кроткого спокойствия, которым рано или поздно овладевают все священники.

Женщина приближалась, но в какой-то момент отвернулась, положила куда-то руку и зашевелила губами. И, когда перестали мельтешить перед ней люди, Вальтемар увидел её спутника и не смог сдержать удивлённого вздоха.

Огрешенный. Настоящий, настолько явный, что в груди холодело: его не должно было существовать на этом свете ни по какому закону. Парнишка ковылял, еле переставляя ноги, дёргался, переваливался с бока на бок, хотя был тощ, уродливо тощ. Согнутые руки словно прилепились к туловищу, запястья неестественно изогнулись, пальцы топорщились в стороны. Он непрерывно мотал головой, закатывал глаза и шамкал губами, как старик.

Вглядываясь в это подвижное лицо, Вальтемар сам невольно поднял брови и приоткрыл рот, но тут же вернул прежнюю беспристрастность, хоть теперь держать её приходилось с усилием.

– Здравствуй, дочь моя, – недрогнувшим голосом приветствовал он женщину в серой тунике. На Огрешенного Вальтемар тщательно старался не смотреть, опасаясь выдать своё волнение. – Ты пришла совершить Обмен?

– Да, святой отец, вот, – прихожанка простым движением протянула священнику руку с крупной медной монетой или медалью. Скорее всего, трофей войны. – Это сын заработал. Мы пекари…

Она говорила со светящейся гордостью, а Вальтемар краем глаза пытался уловить движение со стороны Огрешенного, вслушивался: не стонет ли, не мычит? Молчал Огрешенный и лишь топтался на месте, как пьяный.

– Чего же просишь? – продолжал Вальтемар. – Поблагодарить Его от тебя или передать прошение?

– Святой отец, вы могли бы благословить моего сына? – священник смотрел в пол, но даже так слышал улыбку в голосе женщины. – Помощник мой, разносит хлеб по домам постоянных покупателей, иногда и на площади торгует. Я одна совсем, без него не знаю как справлялась бы. Благословите, вы же можете?

Благословить Огрешенного? Его и в храм-то не стоило пускать; если бы Вальтемар захотел, мог бы позвать стражу, и мальчишку тут же…

Вальтемар отстранённо повернул голову и натолкнулся взглядом на служку, собиравшую огарки свечей. Даже такое незамысловатое действие она выполняла с грацией, спину держала прямо, глаза скромно прикрыла, не делала ни одного лишнего жеста. Словно почувствовав чужой взгляд, служка повернулась к Вальтемару и точным движением наклонила голову. Не спрашивала – изучала. Испытывала. Уж наверняка она заметила, кто стоял перед священником.

Вальтемар быстро облизнул губы.

– Благословлю, – прозвучало решительно.