6. злой человек 1/2
вики роллингстоун
перед входом — натуральные охранники, как в клубе с фейс-контролем и всей хуйней. мирку смеряют взглядом, как товар на кассе красным сканером. десять вечера, темно и холодно, а в доме — жара.
— мирка тихиро, - представляется он и кивает головой охраннику в телефон. знает: там список.
мирка тихиро — прикольное кисло-мармеладное имечко, как какая-то непонятная конфета в шуршащей упаковке из аниме-магазина. мирка впервые на вечеринке один, без яна. он вообще не в курсе, где ян. его вообще не ебет, где ян, пускай оплакивает свой проигрыш в одиночку.
— проходите, - вежливо отвечает ему охранник и отмечает его имя галочкой.
особняк будто склеен из дорогих рекламных каталогов, и мирка знает его наизусть. фасад блестит в подсветке, как золотой зуб. внутри — стекло, дерево, бархат, ковер, такой толстый, что можно провалиться, фрукты в вазах, которые никто не ест. на потолке — люстра, как тающий сталактит. где-то на границе между аляпистостью и тяжелым люксом. эмир стоит в “гуччи” рядом с кангалом в коридоре и с кем-то разговаривает. кангал — второй слой фейс-контроля, но об этом не все знают. в кожанке он похож на злодея второсортного боевика из 90-х. кажется, секунду назад он еще был в “разрезе”, а теперь уже стоит тут, и стоит целую вечность.
— привет, - выдыхает мирка, приклеиваясь к стене рядом с кангалом, просто потому, что кангал никогда не пытался его выебать, и просто потому, что нужно время загрузиться. и покурить тоже нужно.
— ну не, славон, тебя как камазом переебало, - кангал фыркает. посмеивается, окидывая мирку взглядом с высоты своих двух метров. потом он лезет в карман и протягивает что-то мирке. - на, маша-растеряша.
пачка таблеток, которую он здесь забыл, и которую никогда больше не допьет.
мирка на секунду замирает, думая о чем-то странном и склизком, но забирает таблетки и кладет их себе в бананку.
— спасибо, — типа все у него нормально. этот разговор с кангалом точно будет последний.
— это у тебя бронхит или хламидии? - кангал ехидничает, складывает руки на груди и будто становится больше. на секунду мирка хочет проигнорировать вопрос и уйти, как он сделал бы раньше.
но он не уходит, он слишком устал корчиться и строить из себя кого-то другого. он смотрит на кангала и честно отвечает:
— гонорея.
у кангала округляются глаза и поднимаются брови. смешная мимика.
— нихуя себе дела, — говорит он. не ожидал. — кошка мышку родила. ну ты чего, славон, тебе мамка про написьники не поведала?
что-то про отсутствующего отца, нездоровые границы и постоянный поиск внимания. мирке хочется, чтобы кангал про все догадался, и про отчима, и про яна.
— мне поведала, — мирка пожимает плечами, глядя кангалу прямо в глаза. — а кому-то из моих мужиков — нет.
у мирки в груди — маленький колючий шарик, он катается и колет нежные лёгкие изнутри, от этого становится сложно дышать. кангал чешет в затылке. мирка никогда не говорил ему, что он гей, но кангал должен был догадаться по тому, как часто мирка обжимается с мужиками. хочется, чтобы тот еще и про яна догадался.
— м-да-а, — заключает кангал. — ну слава богу, что ты не девка хотя бы, а то был бы мамкой уже раз двести с такими мужиками. ты головой-то думай, славон, твоё ж здоровье.
мирка надеется, что больше никогда не будет думать головой.
— знаешь, мне кажется, что некоторые из них багчейзеры, — говорит он задумчиво, складывая руки на груди. провокация. - с такой настойчивостью резинки не юзать, это надо постараться.
ян — продукт популярной культуры, а мирка — продукт культуры потребления. продукт для потребления. потребления в нем больше, чем культуры. отсканированная в разных цветах фотография мерлин монро, размноженная картинка с томатным супом в банке. запертая в пиксельном экране фантазия. dvd-нимфетка. если ты вырос в доме со злым человеком, в твоем доме всегда будет злой человек, если ты вырос в доме с извращенцем, в твоем доме всегда будет извращенец. ты всегда будешь приводить его в свою постель, чтобы он напоминал тебе о чем-то теплом и знакомом, и он всегда будет разрушать тебя больше, чем тебя разрушают сигареты, наркотики и нездоровое. если ты вырос в нездоровом доме, в твоем доме всегда будет что-то нездоровое.
кангал всё видит и всё знает. если поболтать с ним дольше, чем мирка собирается, он поймет, что мирка собрался топиться, но не поймет, что мирка — продукт культуры потребления.
— у тебя нет косячка? - спрашивает мирка. он кожей чувствует синяки под своими глазами.
— есть, нет, кто знает?
мирка закатывает глаза.
— бля, мужик.
кангал снова ржет.
— ладно, ладно, за отсос — любой вопрос.
ожидаемо. мирка чувствует, как к горлу подступает тошнота, даже если кангал никогда не пытался его выебать. он держит лицо ровным, безэмоциональным, и кангал, сверкая всеми тридцатью двумя, вальяжно достает из заднего кармана брюк портсигар, и протягивает мирке красивенький уже завернутый косяк. в плане курева мирка находится с кангалом в идеальных отношениях: достаточно хорошие, чтобы можно было претендовать на травку, и недостаточно хорошие, чтобы кангал отвесил щелбан и заставил крутить косяки самостоятельно на себя, него и троюродную бабку. мирка бросает как бы спокойное “от души” через ком блевоты в горле. даже если пытаться на что-то намекнуть, если пытаться подставиться под читающие глаза, всё равно всё приходит к шуткам про отсос.
странно смотреть на человека и думать, что он видит тебя в последний раз. надо сказать что-то особенное? спросить, почему он никогда не пытался его выебать?
кангал смотрит не как обычно. уже что-то понял. он открывает рот, как будто хочет с миркой поговорить, но не говорит ничего. мирка стискивает зубы и тоже молчит. он смотрит на самокрутку, смотрит на кангала и разворачивается, чтобы пойти на балкон.
— you okay?
мирка не сразу регистрирует вопрос и успевает отойти уже на приличное расстояние, но обернувшись, видит, что взглядом за ним следит эмир. его вечно каменное лицо кажется почти обеспокоенным. мирка показывает ему большой палец вверх — все заебись — и почти убегает на второй этаж.
по дороге мирку выворачивает: от яна, от дебильной шутки кангала, от духоты, от эмира и от закрученной винтовой лестницы. выворачивает, если что, в дизайнерское декоративное ведро, которое, мирка знает, ровно для этой цели и стоит вместе со своими собратьями по всей территории. рассчитывается, правда, что они начнут наполняться только через пару часов, когда люди станут массово убухиваться в говно и накуриваться в рыгочку. а мирка уже в рыгочку.
на балконе холодно, мирка забирается в гамак. холодно — не жарко. холодно — хорошо. почти тихо. из бассейна во дворе доносятся визги, кто-то орёт «брось меня!», кто-то бросает. почти — не полностью. мирка откидывается спиной к неустойчивой натянутой ткани и покачивается в гамаке, как лодка в неспокойном море. он смотрит недолго на красивенький завернутый розочкой косяк, прежде чем его поджечь. с первых тяжек не вставляет, надо раскурить. руки дрожат. очень мутное состояние. вроде так хуёво, что уже почти спокойно, вроде со всем смирился, а вроде и трясёт. что-то про отсутствующего отца, нездоровые границы и постоянный поиск внимания, про проблемы с матерью, про детскую травму, про детское порно, про детскую комнату, в которой воняет человечьим салом, про детскую комнату милиции, про отсутствующие границы и нездорового отца и постоянный поиск матери и проблемы с вниманием, и всё это про секс и скорую смерть, мирке никто не поможет.
в тишине мирка колется пахнущим ромашкой дымом. он раскачивается в гамаке. медленно, еле-еле. древний способ себя успокоить. от и до, от малыша в колыбели до спившегося моряка, который стоит двумя ногами на палубе и покачивается в такт волнам. мирку трясёт, и он висит в гамаке так низко, что почти касается спиной пола, и будь он тяжелее на пару кг, касался бы, бесполезная довольно постройка. мирке ненормально, нездорово. человечье сало, детское порно и отсутствие границ. почему это так называется? что? детское порно. в порно снимаются взрослые люди, которые хотя бы для вида контракт подписывают, а в цп только детей насилуют. и мирку насиловали. больше не изнасилуют. сексуальные травмы это сексуально.
тихо. пусто. внизу прыгают в бассейн, а мирка пытается накуриться, чтобы успокоиться. в последнюю ночь на свете всё какое-то приглушенное. как дровосек на фоне баттла.
скрипит дверь, скрипела кровать, мирка жмурится, как будто сейчас зайдёт юра. больше не зайдёт, больше никто не зайдёт, мирка — неудачная и неказистая попытка в человека. кто-то делает шаг на балкон. “блять” – бурчит раздраженно еле слышно. мирка оборачивается. ёжик тёмных волос, кривой рот, нос набекрень и усталые до ужаса глаза. дровосек. в своем неподходяще-заношенном адидасе.
глаза очень хорошо фокусируются на нём и он смотрится так громко, что перебивает мысли в голове. мирка делает глубокий вдох и глубокий выдох. если дровосек будет последним в мире человеком, который видел его живым и трезвым, будет забавно. но хотя бы не ян.
— можно тут приземлиться? - спрашивает тот негромко, столкнувшись с миркой глазами. мирка пожимает плечами: ради бога.
у дровосека есть отец, сексуальные травмы и функция? у мирки есть всё, кроме отца. он понравился дровосеку?
дровосек. странный псевдоним. ни о чем. он садится в мягкое кресло на другом краю балкона, только балкон абсолютно крошечный, и это не делает особой разницы. дровосек мог бы с тем же успехом залезть прямо к мирке в гамак. или к мирке под одежду. он растекается по креслу, заёбанный до жути, и роется по карманам. находит сигареты. не находит еще что-то. снова “бляха” под нос. мирке хочется его поцеловать просто за то, что он держится с минимальным к нему уважением.
— у тебя есть зажигалка?
есть, уже в руке. мирка хочет примериться и красиво её кинуть, но вместо этого просто протягивает. сил нет.
— я не зря за тебя болел, - устало улыбается он. - ты круто выступил.
— спасибо, - бурчит дровосек в ответ как-то слишком мрачно, почти с сарказмом. мирка хмурится. наклоняет голову набок.
— что? - спрашивает он, затягиваясь с косяка. дровосек поджигает сигарету. тоже затягивается и только тогда выдыхает. трет глаза так же устало, как мирка. вдох. выдох.
— ничего, я пиздец на нервах, не привык, что меня столько людей узнаёт, все на меня прыгают из-за угла, я не знаю, это нормально, но я просто… - он запрокидывает голову и в искусственном розовом отблеске с улицы впервые кажется мирке красивым. - извини, зря выстегнулся.
и реально смотрит виновато, щенком. словно мирку мог задеть его даже не до конца саркастичный тон. завтра мирку уже не будет заводить банальная вежливость и человеческое отношение.
— забей, - мирка улыбается и снова затягивается. - все нервничают. все выстёгиваются. если ты будешь париться по каким-то микро-агро-высерам, то не выживешь в этой среде.
под травой все кажется проще и не так тошнит, хотя сердце все еще бьется, как больное. дровосек хмурится и чуть поворачивается. оглядывает мирку с головы до ног, свернувшегося в гамаке, как будто пытается узнать, заглянуть глубже.
— я не хочу быть злым человеком, - тихо говорит он.
у мирки ощущение, что у него вырвали кусок мысли, типа дровосек своим щенячьим взглядом просверлил у него дыру в виске и выудил слово “злой человек” из потока его размышлений. в доме всегда будет злой человек. мирка фыркает. злой человек, злой человек, если дома не будет злого человека, мирка сам им станет. у дровосека был злой человек в доме? а есть? в доме дровосека злым человеком был ян. злой человек. ЗЛОЙ ЧЕЛОВЕК.
— а кем хочешь? — он обнимает колени и обводит пальцем дырку на своих джинсах по контуру. дровосек пожимает плечами. проблемы — это сексуально, травмы — тоже, мирке хочется целоваться без подтекста, или быть любимым, или быть, или не быть вообще, или не быть злым человеком, или залезть к дровосеку на колени и снять футболку, потому что жарко, почему? потому что дровосек не лезет первым? эксперимент с маршмеллоу, тот, кто терпит и не рвётся, получает в два раза больше. проблемы с отцом. проблемы с головой. мирка не принимал таблетки.
— учителем, — отвечает дровосек очень честно. — отцом. кем-то таким. а ты?
мирка открывает рот,
потому что ответ должен быть очевидным и лежать готовым на кончике языка, но не лежит. мирка вообще не особо хочет быть, можно начать с этого, максимум — хочет быть призраком и мучить яна до конца его жизни, швырять вещи в его доме и прятать одежду его новых любовниц и любовников, пока они спят.
— как ты от учителя перешел к рэперу? — мирка решает проигнорить вопрос и снова делает затяжку.
— не знаю, само как-то, — у него непривычная манера. он говорит очень просто, будто не думает лишний раз. — ну я и так почти учитель.
УЧИТЕЛЯМ ВСЕГДА БЫЛО НАСРАТЬ, ОНИ МОЛЧАЛИ, ОТЦА НЕ БЫЛО, МИРКИ НЕ БЫЛО, ОТЦУ БЫЛО НАСРАТЬ, УЧИТЕЛЕЙ НЕ БЫЛО,
ЗЛОЙ ЧЕЛОВЕК
В ДОМЕ
БЫЛ.
— почти?
— тренер по крав-мага. детей дрючу.
для того, как много мирка слышал про дровосека, он жутко мало про него знает. ян пиздел про него без остановки, про его тупой псевдоним и мяснические стишки, и ни разу не сказал про то, что он хочет быть учителем и отцом, ЧТО-ТО ПРО ОТСУТСТВУЮЩЕГО ОТЦА, у яна есть талант превращать всё, чего он касается, в безликое, одностороннее, неприятное. мирка тоже такой, ХОЧЕТСЯ БИТЬСЯ ГОЛОВОЙ О СТЕНУ О СТЕНУ О СТЕНУ О СТЕНУ только дровосека еще можно раскопать, можно подойти к нему настоящему и спросить, кем он хочет быть, а к мирке скоро нельзя будет, мирка останется роликами на ютубе и рассказами яна НЕ БУДЕТ.
в желудке комом скручивается маленькая-маленькая тоска, как будто мирка уже умер и сам по себе скорбит. он же правда когда-то хотел кем-то быть.

дровосек наклоняется вперед и пытается посмотреть на мирку, который пеплом падает себе же в руки.
пеплом
в руки
ПЕПЛОМ
падает себе же в руки. который, ПОСМОТРЕТЬ НА МИРКУ
— ты не ответил, — звучит осторожно и тихо.
— никем я не хочу быть, — руки в волосах, почти выдирают, мирка выглядит нормально, он всегда выглядит нормально, нет права по-другому, СЕБЕ ЖЕ В РУКИ ПЕПЛОМ ПАДАЕТ
ЧУРХ ЗЪУРЭЪФ
ПЯЫЯЪМ ПЪПУРТ Э ОЛФЦ
ЭДПЛНМЦМЪ
— а в детстве кем хотел?
кем хотел?
иногда мирка забывает про себя вещи, как будто исчезает по кусочкам.
но сегодня утром, когда они с яном ссорились, у него вырвалось, что он знает три языка.
а помнит ли об этом ян?
а будет ли про это знать его следующая муза, или мирка будет просто глупым инфантильным бывшим?
мирка знает русский, английский и японский. он выучил японский, когда ему было 12 и когда голова болела от всего, что напоминало реальность. мирка отключился отовсюду, не говорил с одноклассниками и не выходил на улицу, сидел в комнате и делал что угодно, лишь бы занять мозг, смотрел аниме и разбирался в иероглифах и странных звуках. было легче от того, что главной проблемой в мире становился неправильный перевод сейлор мун с дурацкой цензурой. он упорно чертил в тетрадке каракули, которые в какой-то момент стали похожи на настоящие слова, переводил рандомные песни с русского на канджи и наоборот, и общался в интернете с японцами, которые правили ему грамматику и произношение. там была девочка кумико, она нашла мирку в чат-рулетке и пыталась научить его ругательствам под видом названий еды, но мирка уже знал и то, и то. они какое-то время общались. интересно, где она? а где он?
— я хотел быть переводчиком, — бормочет мирка, вспоминая себя маленького, который ещё хотел быть.
— ого.
звоном в голове растекается тишина.
пустой разговор. такое не ведет к сексу. мирка не знает, зачем дровосек это начинает, но он уже забывает, кем он когда-то был, поэтому, может, и ничего страшного.
— а почему переводчиком? — и мирка задумывается.
это было несколько лет назад, может, 6-7, а ощущается, как вообще другая жизнь, в которой мирка себя не помнит. резкая тишина в голове почти пугает, но она лучше разрозненного больного шума.
— потому что… — начинает он растерянно.
незнающие пальцы сами касаются ворота футболки, как будто помнят очертания татуировок. у мирки под правой ключицей написано “キモい”, а под левой — “イケメン”. кимои значит “противный”. икемен значит “красавчик”. очень глупые слова, мирка их набил, когда ему не было даже восемнадцати.
— я… я английский знал, и японский, — говорит мирка как про кого-то другого. — и смотрел вещи в оригинале. и… меня бесили плохо переведенные игры слов. и шутки. я хотел переводить кино и аниме.
— знал? а сейчас забыл?
мирка говорит “знал” в той же манере, как сказал бы про мёртвого человека. тринадцатилетний слава морозов знал английский и японский, как знал английский и французский владимир набоков. тринадцатилетний слава морозов имеет с миркой тихиро столько же общего, сколько владимир набоков. а ведь это он, слава, придумал псевдоним “тихиро”. ему так нравились “унесенные призраками”.
— нет, — мирка находит себя в странном густом молочном тумане, сквозь который светятся, как полосочки люрекса, лучики прожекторов снизу. это по-настоящему, или нет? дым-машина, или глюки? — всё еще знаю.
— я по-английски двух слов связать не могу, — признаётся дровосек. — зато на иврите разговариваю. херовато, но разговариваю. читаю лучше.
дровосек тихонько фыркает, как будто стесняется, стыдится. мирка пусто смотрит куда-то вдаль. там сосновый лес, потому что особняк за городом, и холодный воздух.
— на иврите? — заторможенный травой, мирка поворачивается. дровосек кивает. — скажи че-нибудь на иврите.
слава, который знал три языка, любил, когда его просили сказать что-нибудь на японском или английском. он любил строить бессмысленные предложения и говорить их с умным видом, чтобы взрослые восхищались. но его редко спрашивали. дровосек немного теряется.
— да ну, — бормочет он. — лучше ты на японском.
— давай ты на иврите, а я потом на японском.
грозный, неказистый, похожий на гопника, весь из себя пацан с понятиями, дровосек правда стесняется, хотя старается этого не показывать. он неловко улыбается и задумчиво мычит.
— אם… אין לי מושג מה להגיד. וגם המפתע שלי כבר לא כל כך טוב… לפחות יש לי את ה"ר" העברי.
он говорит это очень неуверенно, хотя не запинается и не поправляет себя, чешет в затылке и смотрит на мирку почти извиняясь. когда-то у мирки был мальчик, который говорил по-испански, и когда мирка попросил его что-то сказать, он сказал что-то грязное и пошлое, потому что всё ведет к сексу, кроме вот этого разговора. мирка не знает испанский, но узнал слова “пута” и “чупар”, потому что во многих романских языках есть эти корни: “путтана” и “пут” тоже значат “шлюха”, и корень “чуп” в других языках тоже значит “сосать” или “лизать”. всё всегда было пропитано подтекстом, еблей, сексуальным, а мирка мог бы быть лингвистом. к чему эта мысль? мирка уже запутался. наверное, к тому, что слова дровосека не звучат пошло. они звучат кривенько и неуверенно, но ни голос, ни лицо не выдают в них двойное дно.
— עכשיו זה תורך להגיד משהו ביפנית.
это мирка тоже не понимает, но слышит слово “япанит”, которое звучит знакомо и поэтому выделяется, как что-то инородное. точно. он же тоже обещал.
— え、えっと…わかんない、ほんとに。
“эм… я не знаю, что говорить”. это самая очевидная фраза, которую у мирки не вышло сформулировать в голове, но она вылетела сама, как на родном, как будто за него говорит слава.
— 日本語、もう…ぜんぜん話してなくて、
なんか、変に聞こえるかも。
“я не говорил по-японски уже очень давно, наверное, звучу странно”.
мирка замирает. в густом тумане видно силуэт дровосека. приглядевшись, он различает грубые, но молодые черты лица, цепляется за внимательный взгляд. почему кангал никогда не хотел его выебать? почему его не хочет выебать дровосек?
— ……ねえ、なんでキスしようとしないの?
“почему ты не пытаешься меня поцеловать?”
обычно это звучит, как флирт, но сегодня — нет. у мирки слишком ровный и слишком уставший голос.
слава морозов и мирка тихиро — это один человек. не как матрёшка с внутренним ребенком и не как доктор джекил с мистером хайдом, а как старая фотография с черной ленточкой и закрытый гроб. но один человек.
— לא הבנתי מילה אחת, אבל זה ממש יפה.
— ладно, всё, хватит, у меня щас мозг взорвётся, — и у мирки даже вылетает искренний смешок, когда он снова запускает руку в волосы. сердце уже не колотится, как бешеное. дровосек тоже тихонько ржет.
шершавые незнакомые звуки иврита, холодный и мягкий японский, который лопается во рту, музыка, голоса. мир становится таким звучным и многослойным, если прислушаться.
— как тебя зовут? - вдруг спрашивает дровосек, и его голос такой же шершавый, как весь иврит.
— мирка, — отвечают мирка и слава морозов. — а ты — артём гликман, железный дровосек.
— может, еще по отчеству назовешь? — улыбается дровосек неловко. — я просто тёма.
— не назову. я знаю про тебя только то, что про тебя говорит ян, а он говорит про тебя постоянно, и всё равно я в душе не ебал, что ты детей учишь, и что ты знаешь иврит. а когда я сдохну, следующая пассия яна не будет знать, что я говорил на японском и любил мороженое со вкусом жвачки, но это не важно, потому что от мороженого со вкусом жвачки жить не хочется.
тёма, который дровосек, смотрит внимательно, но непонятливо. он улыбается краем рта.
— ты уже накуренный, — говорит он. — сдыхать не надо.
мирка смеётся и его волосы рассыпаются в воздухе вместе с люрексом прожекторов. он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на небо, и голова начинает кружиться. этой ночью надо сделать всё, по чему он будет скучать и всё, о чем потом захотелось бы пожалеть. переспать с тёмой?
тёма. ласковое имечко. мирка поворачивается к нему, позвоночник не держится и приходится сложиться пополам. обняв свои колени неуклюжими слишком длинными руками, мирка разглядывает тёму в последний раз.
тёма, по-хорошему, некрасивый. стрёмный. у него давно сломанный нос, который острым углом косит вправо, рассечены переносица и левая бровь, у него заячья губа и огромные наливные синяки под глазами. он не высокий, нет у него никаких модельных приколов, нет волшебной гармонии лица, которая делала бы его “по-другому” красивым, он некрасивый. а мирка все пялится и пялится. есть в его бесконечно уставших заплывших темнотой глазах что-то ужасно ебабельное. они вечно как будто о чем-то просят, не требуют, именно просят, почти умоляют, смотрят ломкой и неровным стоном. мирка почти не помнит, как ощущается настоящее человеческое желание, не фригидное трение кожи о кожу, лишь бы кончить и завалиться спать, а живое. мирка почти не помнит, каково это — хотеть, но, кажется, именно так оно и ощущалось.
это не мороженое со вкусом жвачки, не наркотики, не беспорядочные половые связи, не загрузочный экран инди-игры, не перечисление рандомных вещей, не случайный всплеск спокойствия, не никотин и не яркий свет. мирку ничего здесь не удержит, но на секунду становится жалко уходить.
— 君は、僕がかつて誰かだったことを思い出させる。
今日死ぬのが、少し惜しいよ。
“ты напоминаешь мне про то, что я когда-то кем-то был. мне даже жалко умирать сегодня”.
тёма смотрит на него растерянно. он не знает, о чем мирка думает, даже если не хочет быть злым человеком. психотическое.
он милый. приятный. оставляет хорошее послевкусие от жизни, как будто всё было не так уж и противно. мирка смотрит на него дольше, чем надо, потому что думает, а что было бы, если бы он встретился с тёмой раньше, тогда, когда еще не решил топиться, когда у него были силы на долгие разговоры и надежду?
у мирки никогда не было хороших друзей, которые не пытались его трогать и ломать, не было спокойно на душе, он не стал переводчиком или лингвистом, и никогда уже не станет. всё, конец. и не надо скучать по тому, чего никогда не существовало, не надо, это бесполезно.
никто мирку больше не изнасилует, но он никогда больше не раскопает всратый богом забытый форум со дна интернета с непонятными картинками и не сделает на него обзор. у мирки больше никто не попросит нюдсы, но никакая школьница не передаст ему на фесте неуверенный аниме-фанарт на него. отчим больше не напишет комментарий про то, как жаль, что у мирки сломался голос, но он никогда не поговорит с тёмой дольше, чем сегодня, и вообще не поговорит.
у мирки в доме не будет злого человека,
но он не съест еще один рожок мороженого со вкусом жвачки.
мирка поднимается с места, немного пошатываясь.
— всё нормально? — доносится до него голосом тёмы и он слабо кивает. обдолбаться и утопиться.
внизу, у бассейна, нюхают и курят. мирке бы — в мир, в неон и в невыносимо-громкие басы, а он сидит
и загнивает.
надо закончить красиво.