6 месяцев

Сегодня полгода с того утра, как я оказался на операционном столе.

Отчётливо помню холод операционной, укол в позвоночник, как ноги начали неметь и как их от меня отделили ширмой— а за ней поднималась, дёргалась, опускалась нога, но теперь как будто чья-то чужая, не моя. И тогда липкий страх впервые оказался рядом и начал шептать, что никакой серфинг, да и вообще обычная жизнь ко мне не вернётся.

Звук слегка истеричного сверла и запах жженной кости, кадры колена изнутри и слова хирурга Ивана Ивановича, что всё прошло удачно и на удивление легко — ведь на сто операций передней крестообразной связки приходится лишь две на задний крест. Это меня приободрило, и я подумал что самое страшное уже позади.

Но страх, стоя за спиной врача, подло лыбился.

Помню как я отчетливо ощутил радость! Начал чувствовать ноги и пальцы на них, значит нервы не задели когда сверлили кости, даже могу ими пошевелить. Но вдруг пришла резкая, пронзительная и беспощадная боль.

Честно скажу: самое страшное в этом деле — именно боль после операции. Даже уколы обезболивающего не сильно облегчали первые две ночи. 

После пары дней полулёжа, прокручивая сценарии, которые страх в красках расписывает, я начинал ходить с костылями — боясь наступить на ногу, дёрнуть её, повредить новые ткани в колене. 

Ведь до операции-боковая связка в правом колене у меня была в труху, задний крест разорван на девяносто пять процентов и повреждён мениск. Теперь в задней связке у меня имплантат — заклёпки в костях удерживают его на месте, боковую связку сделали из сухожилий голени, мениск подрезали.

Самое сложное — ходить в туалет и в душ. Абсолютно прямая нога, которую нельзя намочить, свежие швы, скользкий пол — всё это сгущает краски и так серых дней. Улыбка страха становится реальнее, он почти смеётся, и мурашки ужаса идут по моей коже.

Точно так же — неудобно спать на спине, невозможность согнуть ногу или закинуть её куда-то.

Ощущение, что нога не совсем твоя, добавляет острых ощущений когда начинаешь первый раз на неё опираться. Сначала слегка, лишь касаешься пола пальцами. Потом наступаешь стопой, имитируешь ходьбу — и слышишь шёпот страха, что никогда не сможешь нормально ходить, что имплантат не приживётся.

Волосы встают дыбом. Мне даже пришлось их сбрить.

Через две недели я откинул один костыль и — как настоящий пират, имея возможность сгибать ногу на двадцать градусов — начал неуклюже ковылять по своим делам. Со стороны, наверное, казалось что я не спешу и очень учтиво пропускаю людей. Но я просто боялся. Боялся дёрнуться неудачно, упасть и снова оказаться на операционном столе.

Швы сняли через три недели. То, что я гордо приковылял с одним костылём, даже порадовало врачей — Иван Иванович с ухмылкой сказал: «Ох уж эти упёртые спортсмены». 

Из осмотра стало ясно, что операция прошла успешно, всё заживает, и мне дали первый набор упражнений. Страх уже не так злорадствовал — он смотрел на врачей и шептал, что ещё не вечер, ещё будут провалы, ещё будет больно, и что я никогда не вернусь к серфингу.

И честно — какой же это 

 ад, когда эти мысли крутятся в голове. Снимаешь ортез и видишь ногу, которая как будто потеряла все мышцы. Буквально кожа и кости. А твоя задача — согнуть её, но она трясётся в конвульсиях и кажется каменной. Глаза не верят, что это твоя нога.

Сто раз в день честно пытаешься её сгибать, и кажется что добавить ещё градус — почти невозможно, будто заели кости. 

Потом пытаешься напрячь иссохшие мышцы, оторвать пятку от земли. Левая — чуть ли не с лёгкостью танцора, пока колено прижато к полу. А с правой начинаются танцы с бубном, и сантиметр от пола кажется чем-то невероятным.

Такая рутина почти месяц — словно открываешь и читаешь одну и ту же главу каждый день.

Но её вознаграждение сладостно. Ложишься спать без ортеза, и даже на животе. Но липкий страх шепчет на ухо: а если дёрнешь ногой во сне — и опять всё сначала?

Великая сила у снов , и иногда, просыпаясь на рассвете, кажется что всё пережитое — травма, операция, костыли и боль — лишь противный кошмар. Что сейчас возьмёшь доску и бросишься в океан. Но ортез в углу и шрамы на колене реальны. 

Что ж — остаётся быть сильным, смотреть в лицо данности.

Полтора месяца — и вот крутишь педали на велотренажёре не вперёд-назад, а делаешь полноценный круг. Первый раз чувствуешь как страх отступает. Буквально делаешь этот шаг, сжав зубы, напрягая каждую клеточку и дрожа всеми фибрами души — и чувствуешь победу. Видишь как улыбается Рома, и надежда загорается в закромах души.

А потом оказываешься в давно забытых местах, где блистал со своей доской, где казалось всё возможно, где был счастлив. Неуверенно шагаешь без костылей и смотришь в лучезарные лица сёрферов. Искренние приветствия, возгласы о твоей травме, улыбки — и вот они бегут в объятия солёного океана с досками подмышку, а тебя ж океан покидает скупой слезой, пока ты прикован к берегу. 

Страх который прятался в тени, задаёт вопрос: а кто ты без волн? Серферы общаются с тобой потому что ты катался — а если больше не будешь? А вдруг ты навсегда утратил то, чем жил всю жизнь? Ты вообще ещё сёрфер? Посмотри на себя — даже ходишь еле-еле.

И лишь шум волн прикрывает его монолог. Лишь необъяснимая злость на свою слабость  заставляет сжать зубы.

Как когда-то давно, когда незаслуженно стал лишь вторым и безумно злился на себя — помню, как в зале, чувствуя хитрую скользкую усталость, твердил себе: ты что, дашь всем злорадствовать, дашь им повод говорить что ты слабак? Останешься слабаком?

Пока ты живой — не смей опускать руки. У людей бывают беды страшнее, и они добиваются своего. 

 В памяти всплывают примеры тех, кто не согласился с судьбой— как тот парень из Австралии, которому акула откусила ногу, а он вернулся. 

«Заткни свой мозг, заткнись и делай что должно.»: - твержу себе ковыля домой.

Цунами — равнодушная волна. Бывают беды пострашней цунами, И радости — сильнее, чем она.

И вот уже просыпаюсь не с мыслью что всё было сном, а с тем что это станет историей — ещё одной фотокарточкой в голове. Четыре зала в неделю, и уже Рома не подбадривает, а просит не переусердствовать. 

Заново заставляю себя правильно ходить, ровно по струнке. Мозг барахлит, страх смеётся, но у меня одна цель — идти ровно. 

И уже, если я в брюках и ортез не топорщится уродливо на ноге, то и не скажешь что со связками что-то было. 

Да, ещё страшно приседать, нога не сгибается — но уже есть твердость в ногах.

Хотя маленькое сомнение остаётся. Вернусь ли я? Смогу ли снова кататься? В самые счастливые моменты сверлит и спрашивает: а без серфинга кто ты? Вся картина мира трещит по швам, потому что люди вокруг думают что ты уже вернулся и спрашивают: скоро серфинг? Уже катаешься? 

Остаётся лишь улыбаться и искренне быть благодарным что им не всё равно — приглушённо отвечая, что летом.

Первые длинные перелёты. Как у старика ноют колени— если в самолёте больше пяти часов, если меняется погода, ты лучше метеостанции чувствуешь эти изменения. 

Ортез на ноге каждый раз удивляет сотрудников аэропорта, и они тщательно его ощупывают. Но я снова вернулся к обычной жизни. Эта маленькая победа начинает кружить голову — в зале приседаю без ортеза до параллели пола, через день кручу педали велика по часу, и первый раз снова плыву в бассейне.

Да, это не солёные воды, которые так манят. Но снова чувствовать поток воды, как она обволакивает тело — это что-то. Страх, притаившийся где-то, говорит: дёрнешь колено — и вот он, рецидив, ведь один из четырёх спортсменов повторно травмирует связки заднего креста. Особенно при возвращении в спорт. 

Но его заглушает бульканье хлорированной воды и биение сердца.

После первых трёхсот метров на бортик выбраться трудно, трудно дышать. Но тёплое тропическое солнце и ощущение невесомости в воде пьянят и будоражат.

Тебе кажется — возвращение уже реально. 

Снятся волны дальних берегов, мощные трубы, ощущаешь солёные капли и зов. Но спешка здесь — орудие страха. Нельзя бросаться в омут с головой. Дата возвращения в воду остаётся закатным бликом на воде — ты к нему приближаешься, но оно скачет по бескрайним просторам, подвластное солнцу и ветру.

Я вставал на грабли ожидания не раз. И когда дата отодвигалась, страх смеялся и шептал: всё зря, все «результаты» — лишь утешение. Видишь — они катаются, они сёрферы, а ты лишь притворяешься. Какой ты сёрфер без волн? Забудь. Ты не сёрфер. Да и вообще — никто.

И страшно скрежеща зубами смеялся, пока я падал в тёмную бездну безнадёжности.

Но чтобы куда-то дойти, надо двигать ногами. Этим я и занимался — тупо и ежедневно. Иногда обстоятельства подбадривали, иногда добивали. Но единственное, что оставалось неизменным — каждодневный шаг. Или хотя бы отсутствие отката. Толчок тела в нужном направлении.

И да — хоть за эти полгода не было рецидивов и сильной опухоли колена, мой тренер решил что пора садиться на диету. В мою жизнь новой сложностью ворвался подсчёт калорий, отказ от многих продуктов. Первую неделю это было по-настоящему интересно — искать, считать, продумывать питание на день. Ведь чем больше преград, тем интереснее игра, если приз тебя вдохновляет. И возможность снова кататься сводила меня с ума.

Но и тут страх не дремал. Однажды  после тренировки, когда я жевал безвкусный рис и вталкивал в себя курицу, он бесцеремонно уселся напротив и сказал: «Ты потерял серфинг в момент. Всего одна злосчастная секунда — и в колене нет связок, карьера летит под откос. И ты наивно полагаешь, что жизнь не сделает так же снова? Ты мучаешься ради катания — ну а если оно не придёт? Если тебя собьёт машина уже завтра — ты ел эту безвкусную пищу, был таким правильным, и ради чего? Ради того, кем ты уже никогда не станешь?»

Вопрос о том, кто я вообще, бросал меня в дрожь. Я отшучивался — ну, есть стихи и фотографии. Но язык не поворачивался назвать себя фотографом и уж тем более поэтом. Да и какой я атлет сейчас, если даже присесть на корточки не могу. Хотя людям, кажется, нравится моё творчество, и фильм получился...

Он оборвал меня коротко: а зачем ты оправдываешь свой серфинг искусством? Оставь его. Где всё твоё искусство сейчас? Кануло в Лету. Думаешь, без серфинга твои стихи кому-то нужны? Или эти фотокарточки? Кто ты — не прикрытый маской сёрфера?

Я молчал. Как будто на сцене в порыве игры совершил роковую ошибку, весь спектакль рухнул — и ты стоишь у всех как на ладони, и все смеются. Громко, весело и беспощадно.

Не помню как оказался дома, как пытался отвлечься. Помню только что по какой-то необъяснимой воле судьбы решил ехать — и не просто куда попало, а туда, где страх на моих глазах был растерзан волной о острый риф. Где я трепетал, считая за счастье быть в океане, быть его частью на долю мгновения. Где оставил много сил, сломанных досок и осколков себя.

Сумерки, в которых я пробирался по пустым улицам, напоминали старые добрые дни — когда с досками мчался к этой волне. Но ортез на ноге и скованность колена не давали погрузиться в грёзы. Знакомые кусты — там когда-то оставлял сломанную доску. Вот брусчатка кирпичного цвета — интересно, смылась ли моя кровь с неё за годы. И серебристая гладь, которая в доли секунды вставала чёрной стеной и бросалась на камни с воем и шумом.

После длинной дороги нога устала, и я пошёл по набережной— пытаясь при свете звёзд не споткнуться. Мысль о том, кто я, не покидала голову. Раньше думал — чего я стою, как далеко зайду. А сейчас, чтобы понять свою стоимость, надо честно ответить: кто я. 

Не клише — фотограф, не такой как все, травмированный атлет. Хочу ли я вообще быть спортсменом? А кем хотел быть в детстве?

Под жужжание этих мыслей, под бренчание камеры на плече — и, видимо, по провидению судьбы — я споткнулся и завалился на палубу рыбацкой лодки, ударившись коленом. Страх в своём великолепии тут же расписал как я повредил коленку. Но его прервал голос рыбака, который с недоумением смотрел на белого парня в своей лодке. Он помог мне выбраться. Я слегка прихрамывал, проверил камеру — всё в порядке — и поздоровался с ним.

Чуть ниже меня ростом, с лёгкой сединой из-под шапки, в нелепой толстовке с мультяшками, с двумя удочками и чертовски горящими глазами. Он начал быстро говорить на bahasa — часть слов я улавливал, но далеко не все. Только то что идет рыбачить. Остального мне уже не требовалось. Жестами попросился с ним — он не отказал, лишь захватил из кустов ещё удочки и объяснил на пальцах цену. Я кивнул.

И вот солнце — ещё невидимое, но уже предвещающее своё появление — подчеркнуло силуэт вулкана и дальних островов. Рыбак произнёс знакомые названия, шум волн как гимн, звук мотора. Мы плыли молча. Он пару раз хотел начать диалог, но мой скудный индонезийский и несуществующий для него английский сделали разговор невозможным. 

Остался лишь я, лодка и этот рассветный мир. Он простирался вокруг, был над головой и под лодкой, уходил за край горизонта, где красное солнце показывало свой лик.

Меня бесцеремонно толкнули в спину и дали удочку. Я слегка раздражённо забросил её в океан, думая что не ем рыбу — и забеспокоился: наверное, Океан обидится что я просто так убил её ради процесса. Хотя могу подарить рыбаку. Пока жернова мысли перемалывали все исходы, удочка дёрнулась — и мне пришлось броситься за ней и крутить леску, борясь с жизнью на крючке.

Примерно через три минуты рыба размером с моё предплечье лежала на дне лодки. Старик улыбался и уже доставал нож — делать сашими. Я отвернулся смотреть на рассвет. 

Океан шумел ровно, будто ничего из него не забрали, будто кровь не пролилась. Да и будто лодки и двух людей в ней вообще не было.

За следующие два часа мы ничего не поймали и вернулись на берег. Мне надо было ехать сдавать тест. Бессонница слегка давила на веки. Страх беспробудно спал на дне лодки. Я помахал рыбаку, отказался от протянутой рыбы и уехал.

Мир вокруг жил. Всё куда-то стремилось.

Сев в кресло — ощущение, что я снова на столе, снова не знаю что меня ждёт и просто жду. Меня как гонщика пристегнули ремнями, накинули на ногу петлю и сказали тянуть. Со здоровой ногой не было проблем — она как часы выдала всю мощь. Потом петлю накинули на правую, и у Ромы в глазах мелькнуло сомнение — но угасло на полпути ко мне. Я напрягся, колено слегка недовольно заныло, но сделало что от него требовалось. Врачи начали что-то списывать с монитора. Я высвободился из ремней.

Они говорили цифры, показывали что-то тренеру, он кивал. Надо сделать плиометрию, главное чтоб колено не опухло, ещё какие-то термины — они тянулись как неинтересные титры. Прозвучало, что при хорошем исходе через неделю смогу кататься. Что-то о том, что нельзя прыгать ещё полгода, о сложных манёврах, что ехать только прямо.

Но как будто это я был рыбой, которую выдернули из океана. Впервые увидел рассвет и вулкан — задыхаясь без привычной атмосферы. И кого-то не хватало рядом.

Выходя из больницы, Рома очень осторожно говорил: всё идёт как надо, мы опережаем срок, тесты сданы, главное сейчас не спешить и быть аккуратным — можно снова повредить связки. 

Я пристально посмотрел в его лицо. Он замолчал и спросил — неужели я не рад?

Почти год назад моя жизнь сломалась из-за травмы. Я метался как зверь с капканом на лапе, думая что это кошмар.

Полгода назад я принял это решение. Мне было страшно, я потерял то, чем жил, и начал жить надеждами вернуться к тому, что утратил.

Месяц назад я бы скакал от радости. 

А сейчас просто сказал ему спасибо и крепко пожал руку.

В мире ничего не изменилось. Машины и байки ехали по своим делам — им было глубоко всё равно, сдам я тест, вернусь в серфинг, выиграю ещё соревнования или уйду в забвение.

И знаете — смерть прекрасна своей неожиданностью. Это заставляет ценить каждый день. Смерть неизбежна, и тем самым дарует смысл новому дню. В этой жизни всё может быть. И серфинг, и победы, и ещё травмы, и далее по списку. 

Но впервые за долгое время мне не хочется хватать будущее за горло и требовать ответа. Оно придёт тогда, когда придёт.

Лишь неприятный запах дыма стоял у входа в больницу — там курил страх, потягивал отвратительно сладкий кофе в пластиковом стаканчике. Он хотел было что-то сказать. Я лишь покачал головой — и вместо вопроса сам твёрдо сказал:

— Пойдём, милый страх. Без тебя уже как-то одиноко.

И мы молча пошли в зал. Закат ещё далеко. Нам навстречу проехал рыбак — за спиной у него болтались удочки.