[6: ТЫ ВЫПУСТИШЬ МЕНЯ?] часть 1

Сон Чжэ Юн со страхом ждал возвращения в дом Аниты Джонс.

Он сидел в машине Малкольма и смотрел через лужайку на дом, который днём казался почему-то меньше — поставленный посреди неухоженного, незастроенного пространства и просто брошенный там, забытый тем, кто его когда-то построил. Вчерашние толпы рассеялись, лужайка была истоптана, по траве валялись клочки мусора, а машины разъехались, оставив на подъездной дорожке лишь один старый побитый джип «Чероки». Кто-то зажёг несколько свечей и разбросал цветы на тротуаре, за полицейской лентой, отгораживающей пятна крови на бетоне. Над домом витало ощущение ожидания, унылого и вялого.

Как поминки перед похоронами — последние тихие мгновения, чтобы попрощаться с мёртвыми.

И когда он постучит в эту дверь, ему придётся посмотреть в полные надежды глаза испуганной матери и сказать ей «нет».

Нет, они ничего не нашли, и он должен попросить у неё ещё кое-что, только чтобы иметь призрачный шанс привезти тело её дочери домой.

Спустя столько часов он должен был признать, что они имеют дело с телом, — даже с учётом того, что часть крови на месте преступления принадлежала Трею Роджерсу...

Как долго может прожить девушка с перерезанным горлом?

— Эй. — Малкольм протянул руку с водительского сиденья и сжал запястье Сон Чжэ Юна своей широкой сильной ладонью. Тепло чувствовалось даже сквозь кожаную куртку. — Ты справишься?

— Нет, — сказал Сон Чжэ Юн, качая головой, и закусил щёку изнутри, будто это могло прогнать ужасное чувство сжатия в горле. — Мне это не нравится, Малкольм. Она смотрела на меня так, будто... будто...

— Будто что?

— Будто считает, что я могу изменить судьбу, — хрипло закончил он. — И чувствует опустошение из-за того, что я бессилен. Что, что бы я ни делал, я не могу изменить исход. То, что случилось, уже случилось, и всё, что мне остаётся, — это подтвердить это и отнять у неё надежду. 

— Сон Чжэ Юн.

Он почувствовал прикосновение к бедру — ловкое касание сжатых костяшек, — и не понял, что происходит, пока не осознал, что Малкольм расстегнул его ремень безопасности, а затем мягко потянул в сладкое приглашение пересечь пространство между сиденьями и наклониться ближе. Сон Чжэ Юн на мгновение отпрянул, растерянно моргнул, но затем сине-стальные глаза поймали его взгляд — тёплые, понимающие и такие болезненные над этими слабо улыбающимися губами и этой седеющей бородой, — и каким-то образом... каким-то образом он обнаружил, что наклоняется. Обнаружил, что сгибается, обнаружил, что прижимается лбом к широкой и мощной груди Малкольма, обнаружил, что изо всех сил пытается дышать, когда это ужасное чувство разрывает его на части, а тяжёлые руки обнимают его и удерживают внутри него самого, чтобы он не улетел.

— В этот раз всё кажется более личным, — хрипло сказал он. — Почему?

— Ты вообще когда-нибудь позволял этому быть личным? — спросил Малкольм, его низкий, хрипловатый голос рокотал вокруг Сон Чжэ Юна, как утешающие раскаты грома. — Или ты всегда пытался воспринимать это как статистику? 

— У меня нет ответа на этот вопрос. — Сон Чжэ Юн закрыл глаза, вцепившись пальцами в рубашку Малкольма. Он не должен был позволять этого, не должен был искать этого. Но после того, как он однажды треснул, эта трещина разошлась и рассыпала его в прах, пока он не стал слабее, чем когда-либо должен был быть. Он чувствовал себя более уязвимым, более обнажённым, чем за многие годы, и удивлялся, что в этот момент чувствует себя таким молодым. Молодым, неопытным и неискушённым перед лицом боли этого мира, а не закалённым, закрытым и превращённым в неприступную крепость. — Думаю, я внушал себе, что это статистика, но всё же...

— Ты это чувствовал, — сказал Малкольм. Его дыхание шевелило волосы Сон Чжэ Юна — тёплое, с лёгким запахом кофе. — Ты просто запихивал это глубоко внутрь и раскладывал по полочкам. То, что ты упаковываешь это в аккуратные маленькие контейнеры, где тебе не нужно на это смотреть, не значит, что этого нет.

— Откуда ты знаешь, что я делал именно так?

— Потому что я знаю тебя, — ответил Малкольм, в его голосе слышалась улыбка. — С каждым днём всё лучше. Снаружи ты весь шипы и лёд, но внутри... там столько эмоций, что ты, думаю, сам не знаешь, как с ними справляться, Сон Чжэ Юн. Ты — тихая буря, видимая сквозь стекло.

— Как ты можешь в это верить? — прошептал он. — Что, если я просто холодное, бесчувственное чудовище?

— Ты не такой, даже если ты этого боишься. Если бы ты был таким, ты бы не делал эту работу. — Тихие, пылкие слова были произнесены с такой верой, какой у самого Сон Чжэ Юна не было. — Ты бы не занимался делами с той одержимой страстью, которой ты это делаешь, если бы был таким. Ты бы не боролся и не сражался сам с собой за каждое решение, как ты делал со Стейси Митчелл и её дочерью. Тебе не наплевать, Сон Чжэ Юн... и это разобьёт тебя ещё сильнее, если ты продолжишь пытаться этого не чувствовать.

Сон Чжэ Юн издал слабый звук, застрявший в горле, — тёмный и хриплый, похожий на смех. Его плечи затряслись.

— Так ты теперь объясняешь меня мне самому?

— Эй. Ты сам сказал, что мы сбиты с толку, потому что не видим себя. Но иногда полезно спросить, что видят другие, но не видим мы. — Малкольм сжал его крепче, борода зацепилась за волосы Сон Чжэ Юна, щекоча его щеку и заставляя сердце биться медленно и тяжело, будто его кровь загустела от боли, смятения и других эмоций, которые он отказывался признавать, — как медовый сироп, с трудом проталкивающийся сквозь вены. — Иногда тебе просто... нужен кто-то, кто удержит тебя на земле, Сон Чжэ Юн. В этом нет ничего плохого.

Неужели нет?

Разве это не просто ещё одна форма зависимости, когда он так старался порвать с потребностью в ком-то, кто поглотил бы его мир целиком?

И всё же он не мог заставить себя оторваться от Малкольма. Пока нет. Не тогда, когда прошло так много времени с тех пор, как он позволял себе утешение человеческого прикосновения, близости, интимности — не имеющих ничего общего с сексом или любовью, а связанных только с тем, чтобы позволить кому-то видеть его таким. Неуверенным, сомневающимся в себе, колеблющимся в выборе, шатким внутри.

И всё же с Малкольмом безопасно быть таким, пока Сон Чжэ Юн снова не встанет на ноги.

Он закрыл глаза, прижимаясь щекой к груди Малкольма, над успокаивающим, гипнотическим биением этого сильного, неизменно ровного сердца. Он всё ещё был таким тёплым — это лучистое тепло, как камень, впитавший солнце за день.

— Это ты виноват, — прошептал Сон Чжэ Юн.

Тело Малкольма затряслось от смешка.

— Правда? Что я сделал?

— Ты просто... ты.

— Да? — Рычащий голос смягчился. — Меня это устраивает.

Сон Чжэ Юн не ответил.

Единственным ответом, который он мог придумать в этот момент...

Было просто остаться и позволить этому моменту быть.

Но у них всё ещё было дело, и каждая минута была на счету — поэтому он заставил себя начать отстраняться, разжимая пальцы, впившиеся в складки одежды Малкольма. На мгновение, когда он выпрямился, его захватил светящийся магнетизм сине-стальных глаз — глубоких и мерцающих, будто в них таилась своя собственная ночь среди бела дня, прорезанная этим свирепым и волчьим шрамом, о котором Малкольм всё ещё не рассказал ему. У Малкольма была манера смотреть на всё, что привлекало его внимание, так, будто в мире больше ничего не существовало, посвящая этому всё своё внимание с поглощающей интенсивностью.

И было слишком легко почувствовать себя голым, вскрытым, тронутым где-то глубоко внутри и увиденным, когда ты был объектом этого внимания.

Насколько легко будет сломаться, когда тяжесть потребности Малкольма обрушится на него?

Сон Чжэ Юн опустил глаза, позволяя рукам упасть и отстраняясь на свою сторону машины. Руки Малкольма медленно отодвинулись, но не без последнего ободряющего пожатия запястья Сон Чжэ Юна, когда он спросил:

— Тебе стало легче?

— Незначительно. — Сон Чжэ Юн снова перевёл взгляд на дом, глядя в окно «Камаро». — Но что мне делать с Анитой Джонс?

— Прояви сострадание, — сказал Малкольм. — И дай ей понять, что тебе не всё равно.

— Я постараюсь.

Но над ним всё ещё висела мрачная тяжесть, когда они с Малкольмом вышли на дорожку и направились к парадной двери дома. Дверь открылась ещё до того, как они поднялись на крыльцо, — Анита Джонс высунулась наружу, её дыхание было поверхностным, а лицо светилось яркостью, в которой смешались надежда и страх — живая вещь, сияющая под её кожей, будто за щеками и в глазах горело пламя свечи.

И Сон Чжэ Юн собирался задуть это пламя.

Он увидел тот момент, когда она поняла это, — что-то в его поведении, без сомнения, в его выражении лица, потому что, когда он поднялся на крыльцо и она посмотрела на него, этот свет померк, потускнел, посерел, искра надежды погасла в её глазах. Сама открытость её лица спрашивала, умоляла беззвучно... и когда Сон Чжэ Юн встретил её взгляд, он мог только покачать головой, потеряв дар речи. Даже он не знал, имел ли он в виду «Нет, я ничего не нашёл» или «Нет, у меня мало надежды», или даже «Мне жаль», но ему казалось, что он протянул руку и вырвал её сердце из груди этим одним жестом, и теперь стоял, держа его в руках, и смотрел, как оно истекает кровью и умирает.

— Вы не нашли её, — прошептала она.

— Нет, мэм, — тихо ответил он. — Примите мои извинения. Но мы всё ещё пытаемся сделать всё возможное.

Она сглотнула, её горло сжалось, глаза опустились.

— Какие там цифры по таким делам? Каждые двадцать четыре часа шанс, что она мертва, удваивается?

— Что-то вроде того. — Сон Чжэ Юн был потрясён внезапным порывом протянуть к ней руку. Возможно, передать физическое утешение, которое Малкольм предложил ему, миссис Джонс. Передать ей то, что переходит от одного к другому. Он не стал бы пересекать эту профессиональную границу, но он протянул руку ладонью вверх. — Если вы уделите нам несколько минут, миссис Джонс, вы сможете помочь нам ускорить поиски.

Она посмотрела на его руку, затем на него — её глаза были усталыми и тёмными, поза тяжёлой, — прежде чем вложить свои пальцы в его. Он ничего не сказал, только сжал её руку и крепко пожал на одно короткое мгновение, будто мог вернуть то обещание, которое она вдавила в его плоть прошлой ночью. Он не мог лгать ей, но мог, по крайней мере, пообещать сделать всё возможное, каким бы ни был исход.

Анита Джонс держала его руку ещё несколько тихих мгновений, затем отвела взгляд, её безвольные пальцы выскользнули и упали вдоль тела, когда она отступила.

— Тогда заходите. Только ноги вытирайте.

Сон Чжэ Юн послушно вытер ботинки о коврик и замер, дожидаясь Малкольма, прежде чем войти внутрь.

Когда он переступил порог из ледяного утреннего воздуха в тепло закрытого дома, его сразу же поразили запахи богатой, сытной еды, доносившиеся отовсюду. Вся гостиная, все доступные поверхности были заполнены накрытыми блюдами в стекле и пластике, некоторые затянуты бумагой и плёнкой — всё, от кукурузного хлеба до красной фасоли и картофельного пюре, запеканки и вещей, которые он не мог точно определить. Ещё больше запахов доносилось из кухни — на плите готовилось что-то свежее.

Миссис Джонс обвела рукой гостиную с печальной улыбкой.

— Хотите еды, мальчики? Люди всё носят и носят, а мне это даже не нужно — я и так готовлю всё подряд. Это единственное, что меня сейчас успокаивает. Пришлось отпроситься с работы сегодня, но, по крайней мере, мне не придётся волноваться о том, чем кормить девчонок, целый месяц.

Малкольм покачал головой, прислоняясь плечом к стене у двери и скрещивая руки.

— Похоже, вам это нужно больше. Что вы готовите?

Враждебность, которую она проявляла к Малкольму, казалось, утихла, выветрилась из-за изнеможения, хотя она настороженно смотрела на него несколько мгновений, прежде чем ответить:

— Гамбо. Я с юга, знаете. Из Билокси, но мы там готовим, как в Новом Орлеане. Так что я делаю гамбо, крабовые котлетки... всё, что могу из того, что есть.

Он слегка улыбнулся.

— Я тоже готовлю, когда волнуюсь. Это у меня от отца.

Она действительно улыбнулась на это — скептически-насмешливо фыркнув и окинув его взглядом.

— Такой здоровенный, и сам себе готовит? Господи, мне бы такого мужика. Оба отца моих девчонок и себе-то тарелку не нальют.

— Вы заслуживаете лучшего, — с теплотой ответил Малкольм. Он приподнял подбородок в сторону Сон Чжэ Юна. — Он тоже готовит.

Сон Чжэ Юн замер. Он был доволен, оставаясь в тени, позволяя природному тихому авторитету и эмпатии Малкольма смягчить мрачную атмосферу и успокоить миссис Джонс, теперь, когда она, казалось, более охотно принимала его присутствие как неугрожающее... но теперь они оба смотрели на него, и он прочистил горло, отводя взгляд.

— Только несколько традиционных корейских блюд, — пробормотал он. — И я научился недавно.

— Да? Твоя девушка разозлилась и сказала, что ты должен иногда готовить, да?

О, черт. Сон Чжэ Юн закрыл глаза, глубоко вздохнул и проигнорировал тепло на своих щеках — несомненно, побочный эффект после холода.

— Я гей, одинок, и моя мать заставила меня научиться до переезда в Балтимор, чтобы я не питался едой на вынос каждую ночь.

Чего бы он ни ожидал, это был точно не смех миссис Джонс.

Он оказался таким же измождённым, как и всё в ней, но он был — искренний, тихий, почти облегчённый, будто она была потрясена, обнаружив, что может чувствовать что-то в этот тёмный момент, кроме страха и боли. Сон Чжэ Юн открыл глаза и увидел, что она смотрит на него с какой-то разбитой, усталой насмешкой, печальной, и всё же этот свет...

Этот свет надежды всё ещё был там — потускневший, но не погасший окончательно.

И это облегчило что-то болезненное внутри Сон Чжэ Юна — знать, что он всё ещё может дать ей хоть маленький повод улыбнуться.

— Мне жаль того парня, которому придётся о тебе заботиться, — сказала она и направилась к столовой, двигаясь к кухне. — Садитесь и расскажите, что вам нужно, чтобы найти мою девочку.

Малкольм оттолкнулся от стены, жестом приглашая Сон Чжэ Юна пройти первым с насмешливым полупоклоном; Сон Чжэ Юн щёлкнул пальцами в его сторону, беззвучно произнося Ты будешь вести себя прилично?, прежде чем пройти мимо Малкольма и сесть за стол в столовой, уставленный салфетками. Малкольм занял стул, на котором сидел в прошлый раз, в то время как Анита Джонс двигалась в дверном проёме кухни, хмуро глядя на несколько пузырящихся кастрюль и помешивая в одной длинной металлической ложкой.

Сон Чжэ Юн смотрел на неё мгновение, затем сказал:

— Нам нужна какая-нибудь вещь вашей дочери, предмет одежды или личная вещь, сильно пропитанная её запахом, с минимальным смешением с другими. Сегодня утром мы нашли место преступления по GPS-треку её звонка вам и хотели бы использовать кинологов для поиска на трассе вокруг машины в надежде отследить след вашей дочери.

Она замерла, её глаза расширились, ложка звякнула о край кастрюли, когда она резко повернулась к нему.

— Что вы нашли? Что вы видели?

Сон Чжэ Юн заколебался, взглянув на Малкольма; Малкольм едва заметно покачал головой.

— Я... — Сон Чжэ Юн прикусил язык, встретившись взглядом с Анитой Джонс. — То, что мы нашли, очень жестоко, миссис Джонс. Я не думаю, что вам стоит сосредотачиваться на этих деталях.

— Нет. — Она с силой стукнула ложкой о край кастрюли. — Я хочу знать, что он с ней сделал.

Черт. Будь всё проклято... Набравшись смелости, Сон Чжэ Юн осторожно сказал:

— Судя по оценке места происшествия и травмам Трея Роджерса, он такая же жертва, как и ваша дочь. Роджерс видел на месте третье лицо — крупного, неопознанного мужчину в худи и перчатках. Мужчина напал на Роджерса, ударив его сзади по голове, чтобы обездвижить, затем разбил переднее пассажирское окно машины и использовал осколки стекла, чтобы ранить Тишу Джонс. Затем он продолжил нападать на Трея Роджерса, причинив дополнительные травмы, после чего вытащил Тишу Джонс через разбитое окно и положил в багажник своей машины.

Он пытался быть отстранённым — не холодным, а щадящим её от кровавых подробностей, — но тем не менее Анита Джонс побледнела под своей смуглой кожей, уронила ложку на плиту с грязным звоном и едва успела выйти из кухни, прежде чем её ноги подкосились, и она опустилась на стул за столом. Она закрыла лицо руками, яростно растирая ладонями, и, казалось, пыталась затолкать мягкие, полные боли звуки с губ обратно в горло.

— Мне жаль, — сказал Сон Чжэ Юн. — Поэтому я думал, что лучше вам не знать.

— Нет — нет, не извиняйтесь. — Она опустила руки и свирепо посмотрела на него. — Какого чёрта вы тогда здесь? Вы только что сказали мне, что моя девочка жива, а вы здесь разговариваете со мной?

Сон Чжэ Юн поморщился.

— Количество крови на месте и степень описанных травм делают вероятность того, что она жива, очень маленькой, миссис Джонс. Я должен быть с вами честен. Я не хочу давать вам ложную надежду.

— Пока у вас есть хоть какая-то надежда, вам лучше быть там и искать. — Она поднялась на ноги, её лицо было полно решимости, руки опирались на дерево. — Вам нужна её одежда, да? А что насчёт вещей из её корзины для белья? Грязного белья?

Беспомощно глядя на неё, Сон Чжэ Юн кивнул.

— Если корзина не общая с другими, этого должно хватить. Собакам нужно уметь изолировать её запах.

— Сидите здесь. — Она строго указала на него, затем повернулась и быстро зашагала к лестнице. — И не дайте моему гамбо подгореть.

Сон Чжэ Юн моргнул ей вслед, затем встал и, с опаской войдя на кухню, посмотрел в кастрюлю, полную красновато-коричневой жидкости, пузырящейся колбасой, зеленью, креветками... это были крабьи клешни? Он нахмурился и поднял ложку, не удержавшись, вытер бумажным полотенцем брызги, прежде чем осторожно опустить ложку в кастрюлю.

— Я не думаю, что мешать с пяти футов получится, — сказал Малкольм, усмехаясь и подперев подбородок рукой.

— Заткнись, — поморщился Сон Чжэ Юн, наклоняясь и вдыхая странный металлический, но пряный запах этого... он не мог назвать это ни супом, ни рагу — это казалось скорее алхимическим зельем. — Это очень странно.

— Немного, но не так уж плохо. — Взгляд Малкольма не отрывался от него, сине-стальные глаза смотрели с той интимной ноткой, из-за которой Сон Чжэ Юн чувствовал себя слишком замеченным, будто Малкольм пожирал его целиком каждым взглядом. — У неё есть надежда, Сон Чжэ Юн, и ты дал ей почувствовать, что она действительно может что-то сделать в поисках дочери. Если поиски убьют эту надежду... это не твоя вина. Ей всё равно придётся ждать, пока мы ищем, и она может ждать либо с надеждой, либо в отчаянии.

— Разве боль не станет сильнее, когда эта надежда рухнет?

— Мы не знаем наверняка, что надежда рухнет. Мы знаем только, что сейчас она даёт нам то, что нужно, чтобы найти Тишу, так или иначе.

— Пока я помешиваю её... гамбо.

Малкольм широко улыбнулся.

— Пока ты помешиваешь её гамбо. Еда — это семья, Сон Чжэ Юн.

При этих словах Сон Чжэ Юн не мог не улыбнуться.

— А. Это, полагаю, свойственно многим.

— Твоя семья тоже такая?

— Да. Это одна из причин, почему, когда кто-то заболевает, первым делом варят чук. — Он покрутил ложку в гамбо, наблюдая, как куски мяса, овощей и риса поднимаются и опускаются. — Похоже, окружение миссис Джонс тоже выражает солидарность семьи, принося еду.

— Так люди показывают, что небезразличны, когда мало что могут сделать. Когда тебе больно и страшно, некоторым людям трудно помнить, что нужно готовить для себя. Поэтому твои люди готовят для тебя. Убеждаются, что ты накормлен, и напоминают, что ты не один. Это настолько общечеловеческая черта, что, думаю, она стала повсеместной традицией.

Звук шагов Аниты Джонс на лестнице избавил Сон Чжэ Юна от необходимости придумывать ответ. Иногда он осознавал, насколько сильно отстранился от простых повседневных вещей, только когда приходило время поделиться этими переживаниями, а он не мог. Иногда воспоминаний просто не было — вычеркнутых в ужасный пустой период — в то время как другие он запер так же, как запирал себя, и когда он пытался извлечь их, чтобы поделиться с другими...

Он чувствовал себя так, будто листал фотоальбом, принадлежащий кому-то другому. Странному мужчине, который просто носил его лицо.

Он стряхнул капли с ложки о край кастрюли, убавил огонь и положил ложку в керамическую подставку между конфорками, затем вышел из кухни. Анита Джонс спустилась с последней ступеньки, вытянув руку, очень осторожно держа за кончики пальцев бело-розовую бейсбольную майку в стиле «беби-долл», ухватив её за ярлычок, будто стараясь не загрязнить её своим запахом; в другой руке она держала маленький, тонкий флакон из гранёного розового хрусталя.

— Это подойдёт? — спросила она. — Я взяла из её комнаты. Она всегда бросает грязную одежду на пол в кучу, пока я не заберу её в корзину для белья.

— Должно быть достаточно, — сказал Сон Чжэ Юн и поймал взгляд Малкольма. — Малкольм.

Малкольм уже встал, засовывая руки в карманы за виниловыми перчатками и пакетом. Он натянул перчатки, затем встряхнул пакет и держал его открытым под майкой.

— Просто опустите её туда, — сказал он. — Мы хотим сохранить её запах как можно лучше.

Миссис Джонс осторожно просунула нижний край майки в отверстие пакета, затем отпустила; Малкольм поймал её, слегка встряхнул пакет, чтобы майка упала полностью, затем запечатал его и зажал под мышкой, прежде чем стянуть перчатки и смять их в маленький комок в кармане.

— Отлично. Кинологи уже в пути, мы встретимся с ними на месте.

Миссис Джонс закусила губу, затем подняла маленький флакон. Золотые буквы указывали, что это какие-то духи.

— Вы захотите побрызгать этим одежду, — сказала она, затем опустила взгляд, сжимая маленький флакон в обеих руках и глядя на него с мечтательной нежностью. — Она любила… любит мои розовые духи. Думала, я не замечаю, как уровень понижается каждый раз, когда она тайком идёт к этому парню. — Её губы изогнулись в слабой улыбке. — Я знаю, она надушилась ими прошлой ночью. Я знаю. Они всегда заставляют её чувствовать себя красивой, а вы знаете, девушка, влюблённая в этих парней с золотистой кожей, хочет чувствовать себя красивой. Если хотите её найти, ищите этот запах.

— Спасибо, — сказал Сон Чжэ Юн, когда она вложила флакон в его руку; он сжал пальцы вокруг хрусталя, чувствуя её тепло, впитавшееся в него, затем осторожно положил его в карман. — Извините за резкость, но нам нужно как можно быстрее отправляться.

— Нет, идите. Идите. — Она одарила его влажной улыбкой, затем всхлипнула, отвернувшись с ноткой явной гордости и вытирая рукой нос. — Мне нужно пойти проверить, не испортили ли вы моё гамбо.

Сон Чжэ Юн слегка улыбнулся.

— Уверяю вас, я приложил все усилия, чтобы этого не случилось.

И я приложу все усилия, чтобы найти Тишу.

Он склонил голову перед миссис Джонс, затем повернулся, чтобы выйти, Малкольм шел на шаг позади с пакетом под мышкой. Сон Чжэ Юн прищурился, выходя на свет, и посмотрел на ясное, безоблачное небо, прикрывая глаза рукой. Сейчас он подсчитал, что прошло шесть-семь часов с момента нападения на Тишу Джонс. Каждый час снижал её шансы на выживание.

Неужели он действительно начинал верить в ложную и тщетную надежду Малкольма, что она всё ещё может быть жива?