[6: СЛОВА НА СТРАНИЦЕ]
FebruaryМалкольм, возможно, почти наслаждался бы тихой остановкой в квартире Киары Джонс.
Если бы не мысль о том, что Сон Чжэ вот-вот самовоспламенится от того, что его заставили выпить один маленький стакан лимонада.
К тому времени, как сестра Киары забрала её — с суетой, объятиями и расспросами, — Сон Чжэ умудрился выпить ровно четверть стакана, словно высчитывая минимальную дозу, которая не обидит хозяйку.
Поездка уже стоила того, учитывая гримасу, которую Сон Чжэ корчил после каждого глотка.
Да, разговор со свидетельницей не дал никакой полезной информации. Но время от времени приятно было помочь людям почувствовать себя в безопасности, а не под угрозой. Малкольм так привык быть врагом. Понимать, почему он враг, когда у людей было больше причин ненавидеть полицию Балтимора, чем доверять ей.
Это не значило, что он не уставал от этого.
И иногда было приятно, когда кто-то смотрел на него так, будто думал, что он действительно может их защитить.
Как ты думаешь, кого ты можешь защитить?
Ты не смог защитить Габриэль.
А теперь она хочет вернуться сюда.
Каково это будет — снова увидеть её?
Он яростно отогнал эти мысли, переключив внимание на Сон Чжэ, когда они вышли из лифта в вестибюль жилого комплекса. Плечи Сон Чжэ всё ещё были напряжены, взгляд прищурен и устремлён наружу. Малкольм вздохнул и толкнул Сон Чжэ локтем в плечо.
— Идём, — сказал он. — Пойдём за кофе и картошкой фри.
Сон Чжэ немедленно отшатнулся от него, обжигая острым взглядом.
— Почему вы настаиваете на том, чтобы тащить меня в это мерзкое место при каждой возможности?
— Потому что мне нравится ходить в это мерзкое место при каждой возможности, ты мой напарник, мы держимся вместе, и я уже говорил: ты не ненавидишь его так сильно, как притворяешься.
— Меня это не забавляет.
— Нам нужно поговорить, Сон Чжэ. И я предпочёл бы сделать это не на работе.
Мышца на горле Сон Чжэ дёрнулась. Он отвёл глаза.
— О чём нам нужно поговорить?
Малкольм просто смотрел на него долгие мгновения, затем провёл рукой по волосам и толкнул дверь вестибюля на улицу.
— Просто пошли.
Никакого обеденного ажиотажа в Swabbie's не существовало.
Swabbie's зарабатывал все свои деньги между закрытием баров и рассветом. Пиво было недостаточно хорошим для ночного места, а еда казалась сомнительной тем, кто не в курсе. Поэтому когда они устроились на свои обычные места у стойки, забегаловка была такой же пустой, как всегда. Несколько дневных завсегдатаев уже сидели на табуретах — полностью поглощённые телефонами, игрой по телевизору или просто глядя на свои измождённые отражения цвета пива или янтаря виски. Парочка студентов в угловой кабинке тихо ворковали, притворяясь, что делают уроки. В остальном Малкольм и Сон Чжэ были здесь почти одни.
Именно так, как любил Малкольм.
Джордж ткнул в него пальцем, прежде чем он успел открыть рот.
— Даже не смей, блядь, спрашивать меня о кошерном меню.
Малкольм поднял обе руки.
— Я и слова не сказал.
— Угу. — Джордж, коренастый лысый бармен, перекатил зубочистку из одного угла рта в другой, вытер руки о край заляпанного фартука и прищурил один глаз. — Как обычно для обоих?
— Меня устраивает, — сказал Малкольм.
— Условно приемлемо, — добавил Сон Чжэ.
— Условно приемле... — Джордж запнулся, сверкая глазами на Сон Чжэ. — Когда-нибудь я отравлю твою еду.
— Вы говорите так, будто эта еда не была приглашением к пищевому отравлению с самого начала.
Джордж побагровел и мрачно посмотрел на Малкольма.
— Перестань приводить его сюда, — отрезал он, затем зашагал обратно на кухню, бормоча себе под нос «условно приемлемо, как же» и ещё несколько отборных выражений. Малкольм сдержал смех, плечи тряслись от усилий подавить усмешку.
— Ради бога, Сон Чжэ. Если ты будешь продолжать его провоцировать, он действительно может отравить нашу еду.
— Объясните, в чём разница.
— Если ты так сильно это ненавидишь, тебе действительно не обязательно это есть.
Сон Чжэ пожал плечами.
— Похоже, это имеет для вас значение.
Это застало Малкольма врасплох, и он несколько мгновений молча смотрел на Сон Чжэ. Тот упорно смотрел на стойку, но напряжение в его плечах вернулось — иное, не похожее на его обычную напряжённую, самоизолирующуюся отстранённость. Иногда Сон Чжэ действительно не поддавался логике. Холодный, замкнутый, откровенно пугающий половину времени… но он сидел здесь и ел еду, которая его, очевидно, отвращала, просто потому, что она что-то значила для Малкольма?
Иногда с Сон Чжэ дело действительно было в мелочах.
Джордж прервал его мысли, вернувшись с их кофейными кружками, большим кувшином сливок и горой пакетиков сахара для Сон Чжэ. Коренастый мужчина искоса окинул их обоих жёстким взглядом.
— Решайте сами, нассал ли повар вам в кофе, — сказал он и с фырканьем снова исчез на кухне.
Глаза Сон Чжэ расширились. Он с недоумением уставился на свою кружку.
— Простите?
— Повар ничего не делал, — сказал Малкольм, наклонился и стащил один из пакетиков сахара Сон Чжэ, чтобы вытряхнуть в свой кофе.
— Джордж не хочет нарушать санитарные нормы. Он не будет возиться с нашей едой.
Тем не менее, Сон Чжэ, казалось, был настроен скептически, разглядывая свой кофе — который, несмотря на его жалобы, Джордж заметно и вежливо наполнил только на две трети, оставив место для примерно полугаллона сливок. Их Сон Чжэ опрокинул в кружку, доливая до краёв, пока кофе не приобрел оттенок едва разбавленного оттенка загара. Загар быстро закружился белыми крапинками, когда Сон Чжэ методично начал трясти, рвать и высыпать пакетики сахара, чтобы сделать кофе сносным для своих, очевидно, довольно привередливых вкусов.
Малкольм спрятал улыбку за кружкой.
Холодный, замкнутый, откровенно зловещий.
И до ужаса привередливый насчёт своего кофе.
Малкольм, возможно, привыкал к этому, но это не значило, что это не заставляло его улыбаться каждый раз.
Особенно когда Сон Чжэ делал такой осторожный, робкий глоток своего кофе, словно мог почувствовать что-то, примешанное ко всей этой приторной, сливочной сладости.
— Итак, — сказал Малкольм, — нам нужно поговорить.
Сон Чжэ поперхнулся на середине глотка, быстро поставил кружку и закрыл рот тыльной стороной ладони. Он резко кашлянул, затем потянулся за салфеткой и вытер губы, уставившись на Малкольма суровым взглядом, словно тот сделал это нарочно.
— О чём?
Малкольм обдумал слова, затем решил выложить всё сразу. Даже если Сон Чжэ подходил к вещам окольными путями и с тонкостями, это, казалось, не было тем, вокруг чего стоит танцевать.
— Я расстроил тебя там, — сказал он. — Ты хорошо это скрываешь, но я учусь это читать. — Малкольм замолчал. — Я думаю.
Хмурый взгляд Сон Чжэ растаял, сменившись холодным безразличием. Снова. Эта черноглазая маска была просто бесячей — гладкая и совершенная, без малейшей трещины.
— Вы не расстроили меня. Не специально.
— Тогда в чём дело?
Ничего. Сон Чжэ молчал, только сделал ещё один глоток кофе, взгляд его был лениво устремлён на маленькое окошко, ведущее на кухню, словно его внимание полностью захватили мелькающие за ним движения.
— Сон Чжэ. — Малкольм вздохнул. — Мне нужно, чтобы ты говорил мне такие вещи.
Всё ещё ничего. Малкольм закрыл глаза, выругавшись про себя, затем заставил себя проглотить комок гордости, застрявший в горле.
— …чтобы я не ранил тебя ими, — добавил он.
Он думал, Сон Чжэ не ответит. Потому что Сон Чжэ почти никогда не отвечал ничем, кроме поверхностных деталей. Фактов, таких как существование его младшей сестры или его бывшая работа в Отделе поведенческого анализа ФБР.
На самом деле говорить о том, что он чувствует по любому поводу?
Возможно, с кем-то другим он бы и мог.
Но не с Малкольмом.
И Малкольму не следовало позволять этому так сильно его беспокоить, когда он едва знал этого человека две недели и они были коллегами.
Ничем больше.
Сон Чжэ медленно, методично поставил кофейную кружку, словно пытаясь поставить донышко в ту же точку, где оно было раньше, ни на микрон не отклоняясь.
— Я…
Затем тишина. Сжатие губ, потемнение глаз, взгляд застыл на кофе в кружке. Его дыхание было ровным, медленным, почти слишком размеренным — словно он отмерял его, считал. Четыре раза: долгий, медленный вдох и выдох. Пять. Затем, спокойно:
— Я знаю, что здесь, в Америке, мужчины высокого роста и внушительной комплекции считаются привлекательными и каким-то образом более мужественными. — Он произносил информацию так, словно читал её из справочника, но его неподвижность сама по себе была выдающей. Неподвижность и одно-единственное беспокойное движение — его длинный, изящный палец медленно обводил край кофейной кружки, взгляд следил за этим, а не за Малкольмом. — В моей культуре я чересчур крупный, неловкий и неуклюжий. Я занимаю слишком много места. Я слишком навязчив, до такой степени, что само моё присутствие вульгарно. Если бы я вернулся в Северную Корею или поехал в Южную, я бы даже не смог найти одежду, которая была бы мне впору.
Малкольм понял тогда. Понял больше, чем, по его мнению, хотел ему показать Сон Чжэ, когда тот говорил так, будто информация принадлежала кому-то другому — так же клинически и бесстрастно, как если бы описывал место преступления. И при всей своей смертоносной грации и невозмутимости…
Сон Чжэ чувствовал себя неловко в собственном теле.
Эта компактная, эффективная мимика и эти сжатые, контролируемые движения родились не из боевой подготовки или даже какой-то внутренней ментальной дисциплины.
Они были отражением тихой, глубоко укоренившейся неуверенности, которая, вероятно, жила в Сон Чжэ с детства, заставляя его стремиться к такой экономии движений, чтобы быть как можно более незаметным.
И Малкольм бессознательно ткнул в эту неуверенность.
Потому что, как обычно, он был гребаным мудаком.
Он мог понимать криминальную психологию вплоть до мельчайших поведенческих паттернов, но иногда обычная человеческая психология ставила его в тупик.
— Извини, — сказал он. Иногда эти слова душили его, но иногда они были первым, что нужно было сказать. — За то, что я сказал. Поэтому ты всегда как будто растворяешься на заднем плане?
Сон Чжэ моргнул. На мгновение испуганный, незащищённый взгляд метнулся к Малкольму, прежде чем задернуться и снова уставиться в кофе.
— Я не знал, что так делаю.
— Ты держишься позади, даже когда у тебя есть полное право вести.
— Я новенький в Балтиморе, и у меня нет такого знания местности, чтобы вести во многих вопросах.
— Это тоже. — И Малкольм оставил это. Он и так достаточно покопался в Сон Чжэ. Вместо этого он занялся своим кофе, отпив глоток горького варева, задержавшись на нём. Но через мгновение добавил: — Насколько это вообще важно, я не считаю тебя чересчур крупным, неловким, неуклюжим, навязчивым или вульгарным.
— Но я занимаю слишком много места, — заметил Сон Чжэ.
Малкольм вздохнул. Он не собирался лгать, но это был совершенно другой вопрос, и Сон Чжэ не мог быть настолько слепым. Но Джордж вышел из кухни с их едой, спасая его хотя бы на несколько мгновений, пока он не поставил перед Малкольмом его сэндвич и картошку фри, а перед Сон Чжэ — поднос только с хрустящей картошкой фри, посыпанной водорослями и расплавленным козьим сыром.
Только когда Джордж снова исчез на кухне, Малкольм сказал:
— Ребёнок занимал бы слишком много места, если бы был моим напарником.
— А. Значит, мы снова вернулись к этому.
— Мы вернулись к этому, — прорычал Малкольм в край кружки. — Пей свой кофе. Я не хочу об этом говорить.
В него впился колючий взгляд.
— То есть вы выуживаете из меня мои страхи, а сами сразу после этого замолкаете?
— Несправедливо, да? — Малкольм схватил несколько картофелин и откусил кончики сразу у всех, прожевывая: — Не могу говорить. Рот занят.
Сон Чжэ издал брезгливый звук. Малкольм не был уверен, на него эта реакция или на еду. Но он взял один ломтик, внимательно изучил его и откусил кончик — сильнее, чем, по мнению Малкольма, было необходимо.
— …Малкольм.
— М? — промычал Малкольм с очередным куском во рту.
— Вы невозможны. Вы это осознаёте?
— Полностью. — Малкольм проглотил и с усмешкой потянулся за сэндвичем. — Ешь свою картошку. У нас есть немного времени.
Возможно, Сон Чжэ привыкал к сомнительной кухне Swabbie's.
Это всё равно не значило, что он понимал, почему Малкольм был так доволен, просто оставаясь здесь, убивая время и не говоря ни единого лишнего слова. Малкольм провёл большую часть дня, что-то записывая в своём кожаном карманном блокноте, обращаясь к Сон Чжэ только чтобы задать вопрос о месте преступления или о его наблюдениях за поведением Лилиенны Веллингтон.
Сон Чжэ отвечал честно, но всё ещё держал свои альтернативные теории при себе. Его всё ещё беспокоило что-то насчёт Брикстона, и всё же если он упомянет об этом Малкольму, это может закончиться тем, что невиновный и уже травмированный человек подвергнется ненужному и потенциально враждебному допросу.
Малкольм действительно способен на такое?
Возможно, не тот Малкольм, с которым он впервые встретился по делу Дэриана Парка.
Но Малкольм с каждым днём всё больше отдалялся от того человека, и Сон Чжэ чувствовал, что что-то нарастает, грозя перерасти в потенциально насильственную точку кипения.
Нужно быть самоубийцей, чтобы зажечь спичку в комнате, полной динамита.
Когда солнце начало садиться, его яркость сменилась красными огнями вечернего трафика, Малкольм наконец поднялся со своего табурета и поманил Сон Чжэ.
— Ещё рановато, но нам лучше выдвигаться.
Сон Чжэ приподнял бровь, соскользнув с табурета и оставив чаевые под своей пустой кофейной кружкой — шестой за день.
— Рановато для чего?
— Для того, чтобы кто-то был жив и занимался делами.
Сон Чжэ нахмурил брови, но ничего не сказал и последовал за Малкольмом к машине.
Бурлящая река трафика понесла их по оживлённым, многолюдным улицам центра на запад, где движение постепенно спало, пока перед ними и за ними не осталось лишь несколько машин. Ухоженные таунхаусы сменились старыми, потрескавшимися кирпичными фасадами магазинов, выстроившихся вдоль главной улицы, по которой ехал Camaro — в то время как ветхие многоквартирные дома и маленькие, убогие домики тянулись вдоль переулков позади.
Фасады магазинов были исписаны граффити — городским колдовством, накладывавшим заклинание на этот район. Оно, казалось, шептало лоскутья забытых надежд в обрывках бумажных вывесок, цеплявшихся за стены зданий, обещая, что погребённые мечты прорастут сквозь трещины в асфальте. Группы детей толкались и бегали по тротуарам — громкие, смеющиеся, они приносили яркость и цвет унылым, выцветшим улицам, словно клей, скрепляющий трещины этого места.
Он видел старейшин на их крыльцах, словно подпирающих карнизы своими костлявыми коленями. Он видел стариков и старух, сидящих перед витринами в складных стульях, двигающих шашки по доскам и смеющихся друг над другом, хлопая себя по бёдрам. Этот район не походил на место, где ищут криминальные элементы Балтимора.
Это просто выглядело как место, где люди приходили найти дом или создать свой, какой могли.
Но Малкольм свернул на боковую улицу между двумя зданиями, втиснувшись в тёмный переулок. Уличные фонари здесь были разбиты, и ночь казалась почти чёрной — если не считать тусклых квадратов золотого света, падающих из окон сверху и разбивающихся об асфальт внизу. Задняя часть одного из больших магазинов выходила на ещё более узкую улицу. Она была настолько узкой, что едва могла пропустить одну машину, пересекала соседнюю улицу и упиралась в заднюю стену другого здания. В задней части магазина были открыты большие гаражные ворота. Несколько мужчин разгружали немаркированные деревянные ящики в большое, аккуратно организованное складское помещение.
Малкольм припарковал Camaro так, что фары почти касались бордюра на углу, затем мотнул головой Сон Чжэ.
— Идём. Можешь держаться позади. Технически мы здесь не по официальному полицейскому делу, так что веди себя тихо. Не делай ничего, что заставит кого-то думать, что мы ищем неприятностей.
— А мы ищем? — спросил Сон Чжэ, выскользнув из машины.
— Ищем что?
— Неприятностей.
— Только если не можем этого избежать, — мрачно сказал Малкольм и зашагал по тротуару, приветственно подняв руку к мужчинам, разгружавшим грузовик.
Их было четверо: все они замерли, опустив ящики, которые передавали, медленно выпрямляясь и наблюдая за Малкольмом и Сон Чжэ жесткими, настороженными глазами. Сон Чжэ на мгновение встретил взгляд каждого из них, затем отвел глаза. Он не был уверен, в какую ситуацию они входят, но, возможно, лучше было не выглядеть ни враждебным, ни слишком заинтересованным.
Тем не менее, он болезненно осознавал вес своего «Глока» в кобуре под мышкой.
В тишине их шаги были единственным звуком. Когда они огибали край двери погрузочной зоны, слабый свист воздуха со скрытым острым жужжанием пронесся в их сторону, как стремительный шершень. Сон Чжэ уловил блеск металла и бросился в сторону, но Малкольм был быстрее.
— Сон Чжэ!
Массивное тело Малкольма врезалось в него, прижав спиной к кирпичной стене магазина. Сильные руки обхватили Сон Чжэ, вжимая в свое тело. Тонкий нож — лезвие не больше двух дюймов, рукоять с кольцом для пальца шириной в дюйм — просвистел мимо, едва не задев плечо Малкольма, и вонзился в планку одного из деревянных ящиков, стоявших на погрузочном пандусе. Поверхностно дыша и чувствуя, как живот скрутило узлом, Сон Чжэ смотрел вслед ножу. Если бы Малкольм не толкнул его, это лезвие могло бы вонзиться ему в горло.
Он чувствовал сердце Малкольма — оно билось в его груди так, словно пыталось врезаться в тело Сон Чжэ. Малкольм всё ещё крепко держал его, прижимая руки к бокам и зажимая между шершавым, царапающим кирпичом стены и своим тяжелым, плотно мускулистым телом. Его лицо наполовину уткнулось в плечо Сон Чжэ. Сон Чжэ сделал прерывистый вдох.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Малкольм поднял голову, вглядываясь в него; грифельно-синие глаза метались туда-сюда, так близко, что заполнили всё поле зрения Сон Чжэ. Дыхание Малкольма шевелило его волосы и касалось щек, когда он прорычал:
— Ты в порядке?
— Я невредим.
Медленные, насмешливые хлопки эхом разнеслись по ночи.
— У тебя всё ещё хорошие рефлексы, Халаджи, — раздался грубый, смеющийся британский акцент. — Кто этот новый парень?
Малкольм на мгновение обмяк, прижавшись к Сон Чжэ, затем бросил на него усталый взгляд и беззвучно произнес: «Просто подыгрывай». Оттолкнувшись, он оставил Сон Чжэ почти холодным — после того, как это горячее тело прижималось к нему, чувства, обостренные адреналином, казались особенно яркими. Он сделал ещё один прерывистый вдох, затем выпрямился и отодвинулся от стены, следуя за Малкольмом под навес погрузочной зоны. Мужчины на пандусе теперь ухмылялись.
Как и мужчина, шагавший к ним, всё ещё хлопающий медленными, преувеличенными движениями. Его зубы сверкали белизной в широкой, насмешливой улыбке. Он смотрел на них тёмными, умными глазами, слабый свет сверху поблескивал на острых линиях высоких скул, превращая смуглую кожу в золото в каждом изгибе и впадине.
Малкольм прорычал:
— Ты не на стрельбище, твою мать, Васкес! Ты не мог бы не выкидывать такие штуки?
— Это держит легавых подальше от моих ног, — сказал Васкес без малейшего следа смущения, пожимая плечами. Это был неприметный мужчина среднего роста, в простых джинсах и клетчатой рубашке, с аккуратно зачесанными чёрными волосами. Он скользнул по Сон Чжэ оценивающим взглядом, затем вернул внимание к Малкольму. — У тебя есть для меня дело сегодня или ты здесь ради кого-то другого?
— Ради кого-то другого, — сказал Малкольм. Он оглянулся через плечо на мужчин на пандусе, затем понизил голос. — Мэрион Гарви взял и умер.
Васкес снова пожал плечами, небрежно сложив руки вместе.
— Не могу сказать, что я этого не ожидал. Этот человек был невыносимым мудаком, даже когда не совал свои пальцы, куда не следует.
— Куда не следует? — настаивал Малкольм. — Вроде чужого бизнеса?
— Вроде чужой жены, мужик. — Васкес фыркнул. — Но он тоже шнырял у задних доков. Ну, знаешь. Десятикилограммовые мальчики*.
Малкольм выругался. Сон Чжэ нахмурился, взглянув на Малкольма, затем на Васкеса.
— Десятикилограммовые мальчики? — повторил он.
— Местная кокаиновая мафия, — мрачно пояснил Малкольм. — У нас здесь есть несколько импортёров, хотя им всегда удаётся ускользнуть от петли.
Васкес приподнял бровь.
— Почему этот новичок не знает о десятикилограммовых мальчиках?
— Перевод, — сказал Малкольм. — Он вообще-то мой начальник.
— Да? — Васкес медленно окинул Сон Чжэ взглядом, затем тихо присвистнул. — Я бы не против, чтобы мной командовал кто-то настолько красивый, а?
Сон Чжэ отшатнулся.
— Простите?
Малкольм провёл рукой по лицу.
— Он натурал и просто пытается тебя разыграть. Не давай ему внимания, которого он хочет.
— Мне больно, Халаджи, — усмехнулся Васкес.
Сон Чжэ посмотрел на Малкольма. Ему казалось, что происходит какая-то игра, которую он не совсем улавливал, какая-то причина, по которой Малкольм счёл необходимым сообщить Васкесу о звании Сон Чжэ.
— Я не ваш «начальник», — поправил он. — Не в техническом смысле.
Малкольм развёл руками.
— Все сегодня со мной спорят. Никак не поймаю удачу. — Затем он посерьёзнел, появился этот кремнистый, жёсткий край, волк насторожился. — Так дай мне удачу, Васкес. Думаешь, кто-то из доков причастен к убийству Гарви?
Васкес напрягся. Как и мужчины на пандусе. Сон Чжэ следил одним глазом за ними, другим — за Васкесом. Пальцы расслабленно лежали на бедре, но чесались от желания схватиться за рукоять пистолета.
— Я не стукач, — осторожно сказал Васкес. — Ты это знаешь.
— Чего ты хочешь? — прямо спросил Малкольм.
— Моего двоюродного брата забрали на прошлой неделе по обвинению в хранении.
Малкольм покачал головой.
— Я не могу его вызволить. Ты это знаешь.
— Не. Я знаю. Ты не настолько грязный, как бы я ни старался. — Васкес усмехнулся. — Я соберу тебе посылку, а ты передашь её ему?
— Зависит от того, что в посылке.
— Чёрная фасоль, капуста и шоколад. — Васкес сверкнул обезоруживающей улыбкой. — Малыш должен есть. Тюремная еда — это не дело, правда?
— Чёрная фасоль, капуста и шоколад, — скептически повторил Малкольм, затем его плечи поникли во вздохе. — Пусть доставят, я проверю собаками и передам.
С преувеличенным надутым видом Васкес сказал:
— Можно подумать, ты мне не доверяешь.
— Я видел твоё досье, — возразил Малкольм. — Детали?
Васкес замолчал, глядя на своих людей, затем шагнул ближе к Сон Чжэ и Малкольму, оглядывая их и понижая голос.
— Поговори с Хуаном, — сказал он. — Если кто и заказал Гарви, то Хуан знает. Если Хуан не знает, значит, это был не один из наших.
Брови Малкольма сошлись.
— Думаешь, Хуан захочет со мной говорить? Хуан меня, блядь, ненавидит.
Васкес приподнял брови, глядя на Сон Чжэ.
— Может, он поговорит.
Сон Чжэ закрыл глаза и сосчитал до пяти. Достаточно долго, чтобы сохранить терпение. Достаточно долго, чтобы не сорваться и сохранить нейтральный тон, когда он процедил:
— Хуан — китайская фамилия. Я кореец. Наши народы не слишком жалуют друг друга. Скорее всего, он будет более враждебен ко мне, чем к Малкольму.
— Спасибо за урок азиатской истории, — сардонически сказал Васкес, затем стряхнул руки, словно вытирая их от всего этого. — Тогда удачи.
— Спасибо, Ви, — сказал Малкольм, затем легко взял Сон Чжэ за руку. — Идём.
Сон Чжэ вырвал руку из хватки Малкольма, но хранил молчание, пока они не обогнули угол здания и не скрылись от наблюдательных глаз Васкеса и его рабочих. Он оглянулся через плечо, затем уставился на Малкольма.
— И всё?
— И всё, — сказал Малкольм, доставая из кармана ключи. — Мы следуем по ниточкам. Прослеживаем паутину до паука в её центре. — Он покачал головой. — Но я думаю, что сейчас мы идём по ложному следу. Я просто не чувствую, что это заказное убийство.
— Ты регулярно общаешься с преступниками, чтобы получить информацию о других преступниках?
— Когда это необходимо, — ответил Малкольм, в его голосе появились резкие нотки, и он бросил на Сон Чжэ острый взгляд. — Не надо. Не начинай. У меня свой способ делать дела, и он работает.
— И ты позволяешь этому человеку оставаться на свободе и потенциально вредить другим ради собственного удобства?
Малкольм оттолкнулся от стены и зашагал к водительской стороне машины. Вслед за этим раздался сигнал сигнализации.
— Ты предполагаешь, что он какой-то массовый убийца или торговец наркотиками. Ты понятия не имеешь, что в его досье.
Сон Чжэ не сдвинулся с места. Этого… он не был уверен, что может это принять и что вообще может сесть в машину с Малкольмом. По всем законам Васкес должен быть арестован уже за одно лишь покушение на нападение на офицера, а содержимое этих ящиков должно быть тщательно досмотрено.
— Но вы знаете, — заметил он, — и вы решаете, какой уровень преступной деятельности приемлем, чтобы закрывать на него глаза ради достижения собственных целей.
— Если ты хочешь так думать. — Малкольм рывком открыл дверь машины. — Я не буду оправдываться перед тобой.
А затем он хлопнул дверью. Двигатель Camaro с рыком ожил, фары вспыхнули.
Сон Чжэ подавил рычание. Почему этот упрямый, своенравный, невыносимый jot...
Он рывком открыл пассажирскую дверь и наклонился внутрь, сверкая глазами.
— А что, если я решу привлечь тебя к ответственности как твой прямой начальник?
— Тогда сделай это, — рявкнул Малкольм, развернувшись на водительском сиденье и хмуро глядя на него: в синих глазах бушевала буря. — Сделай это и перестань ходить вокруг да около с плохо скрытым неодобрением. Донеси на меня. Добейся моего увольнения. Но либо принимай решение, либо отстань, вместо того чтобы строить мне рожи и затевать споры из-за того, что я пытаюсь делать свою работу.
Сон Чжэ открыл рот, но проглотил яростный ответ, готовый сорваться с губ, подавив рычание, которое хотело вырваться наружу. Спокойствие. Контроль. Он не собирался терять самообладание.
Особенно не здесь, на улице, где Васкес и его люди могли услышать, как они препираются, как старые супруги.
Он все-таки зарычал себе под нос, затем взял себя в руки, медленно дыша и заставляя себя двигаться: скользнул в машину, захлопнул дверь и уставился в окно с пассажирской стороны.
— Я подумаю над этим, — отрезал он.
— Подумай, — прорычал Малкольм в ответ и отправил машину, подпрыгивая, на улицу.
Сон Чжэ хранил молчание, сжимая челюсть и медленно успокаиваясь, пока уличные фонари освещали их путь, словно хлебные крошки, ведя через город, по извилистым проспектам и на эстакаду, спускающуюся к гавани. Он не терял самообладания вот так. Не сейчас. Никогда. Больше никогда. Он не мог позволить Малкольму спровоцировать себя до такой степени, чтобы забыть, кто он есть.
Но тишина между ними была колючей; раздражение тлело глубоко в животе, горячее и кислое.
И он не знал, что с этим делать. По всем соображениям он должен был бы доложить на Малкольма, но у него не было никаких доказательств, кроме того, что Малкольм разговаривал с человеком, который имел наглость бросить нож в голову Сон Чжэ.
Какая-то тихая, горькая часть Сон Чжэ тоже восставала. Восставала против самой мысли о том, чтобы доложить на Малкольма. Это было бы предательством, а он и так совершил их достаточно в своей жизни. Неважно, что у него не было лояльности к Малкольму. Они были напарниками всего меньше двух недель и провели больше времени, тыкая друг в друга колючками, чем работая вместе. Он просто...
Черт.
Он закрыл глаза, откинув голову на спинку сиденья, тихо выругался про себя, прежде чем заставил себя заговорить.
— Малкольм?
— Что. — Плоско. Запрещающе. Явно всё ещё зол.
Хорошо. Как хочешь.
— В чём заключалось преступление Васкеса?
— Нелегальный импорт, — ответил Малкольм. Отрывистая, бесцветная выдача информации. — В основном новогодние товары для детей. Фейерверки. Они даже не были бы нелегальными, если бы он пошёл через официальные каналы, но он избегает таможенных пошлин и максимизирует свою прибыль.
Сон Чжэ поднял голову, открыл глаза и недоверчиво уставился на Малкольма: на жёсткую, изрезанную линию его профиля, на напряжённый изгиб челюсти.
— Фейерверки. Детские игрушки. Тогда почему он бросил в меня нож?
— Потому что он ублюдок. И в беспошлинных товарах большая прибыль. Люди пытаются у него воровать. — Малкольм бросил на него тлеющий взгляд. — Ты удовлетворён этим ответом? Он соответствует твоим высоким стандартам?
Искра раздражения попыталась подняться. Сон Чжэ решительно подавил её и снова посмотрел в окно.
— Я воздержусь от комментариев.
— Конечно, воздержишься, — сказал Малкольм.
Сон Чжэ предпочёл не удостаивать это ответом.
Ten-key boys — сленговое выражение, связанное с наркоторговлей. Key — сленг для килограмма (от kilogram). Ten-key означает «десятикилограммовый» (партия кокаина весом в десять килограммов или торговцы, оперирующие такими партиями).