[6: КОГДА Я КРОВОТОЧУ ТОБОЙ]

Сон Чжэ Юн не спал. Не больше, чем пару-тройку беспокойных часов, перебирая в уме неизбежности, с которыми не хотел сталкиваться. Он не раз тянулся к телефону, глядя на контакт Малкольма, но не мог заставить себя позвонить.

Не после той ночи в машине Малкольма, когда они рычали друг на друга, пронзая друг друга колючими защитными иглами, и Малкольм напомнил ему, что это Сон Чжэ Юн постоянно пересекает черту между ними, а затем отталкивает Малкольма на другую ее сторону.

Он не мог так нуждаться в своем напарнике.

Не тогда, когда его последний напарник его подвел.

Он пытался неделями не думать о Джошуа Эпплтри — но трудно было не задерживаться на нем, когда через несколько дней Сон Чжэ Юн должен был встретиться с ним лицом к лицу на свидетельском месте. Он проработал с Джошуа всего два года в полиции Лос-Анджелеса... но за эти два года он думал, что понял своего напарника, его пределы, что он сделает, а что нет, как он поведет себя в стрессовой ситуации.

Пока один выстрел не изменил всё — и кровавый цветок не распустился на спине подозреваемого, когда тот упал.

Затем Джошуа выключил нагрудную камеру. Потребовал, чтобы Сон Чжэ Юн сделал то же самое. Сон Чжэ Юн отказался. Крики, ругань, отчаянный пот Джошуа, его слезы. Твердый отказ Сон Чжэ Юна и ненависть в глазах Джошуа в тот момент, когда до него дошло, что у него нет лояльности Сон Чжэ Юна. Больше нет. Не тогда, когда речь шла о подозреваемом, истекающем кровью на земле, и не тогда, когда Сон Чжэ Юн настаивал, чтобы Джошуа немедленно вызывал подмогу, пока сам пытался остановить кровотечение.

Он помнил запах крови. Мужчина, стонущий на земле. Запах пота, страха и адреналина. Тошноту в желудке, когда Джошуа колебался, и на мгновение Сон Чжэ Юн подумал, что тот либо сбежит, либо будет ждать, пока подозреваемый истечет кровью, прежде чем позвонить диспетчеру. Напряжение, искрившее между ними, когда их взгляды встретились в душной жаркой ночи.

И фаталистическая покорность, когда Джошуа достал телефон и монотонно, безжизненно произнес слова диспетчеру — слова, не сказавшие ни единой правды о том, что произошло в те судьбоносные, ужасные секунды.

Той ночью Сон Чжэ Юн выбрал соблюдение закона выше лояльности своему напарнику. Он выбрал следовать их клятве полицейских до гребаной буквы, даже если это могло разрушить его карьеру и настроить против него всех в участке; даже если это означало осудить и обречь кого-то, кого он почти считал другом. Если не другом, то хотя бы тем, на кого можно положиться.

Так почему же сейчас он подумывает о чем-то откровенно незаконном ради чужих людей, которые ничего для него не значат?

Но что он мог сделать, когда арест Митчеллов за убийство и другие обвинения, связанные с преступным сговором с целью сокрытия убийства, шел вразрез со всем, что для него значило служение и защита?

Он смотрел в потолочные окна своей квартиры. Надвигающиеся осенние штормы окрашивали начинающийся рассвет в странный оттенок приглушенного, мутного зеленого; свет медленно проникал в квартиру, как поднимающаяся вода, напоминая ему о другом потолке, другой тускло освещенной комнате, другом времени.

Сегодняшняя ночь была ночью многих воспоминаний.

Вещей, которым он больше не хотел принадлежать, но которые все еще владели им.

Однако они ничего не делали, чтобы вытащить его из этой моральной дилеммы или дать ему хоть какой-то ориентир для наилучшего образа действий.

Он выкатился из кровати, стянул рубашку через голову и бросил ее в изножье кровати, направляясь через комнату в ванную и душ.

Прежде чем что-либо сделать, прежде чем сделать выбор...

Сначала ему нужно было снова поговорить с Митчеллами.

Нетрудно было найти «Бест Вестерн», где, по словам Стейси Митчелл, они остановились, и когда он показал значок на ресепшене, портье указал ему на номер 401. Он вышел из лифта и замер, прислушиваясь у двери. Изнутри доносились слабые звуки движения. Голоса. Два. Хорошо. Дочь еще не ушла в школу.

От Дженнифер Митчелл, возможно, будет легче добиться честного ответа.

И всё, что она не скажет, вероятно, подскажет ему, как ему следует вести дело.

Он постучал в дверь и подождал. Из-за двери донесся приглушенный голос Стейси Митчелл.

— Одну минуту.

Мгновение спустя дверь распахнулась, и она выглянула наружу. Ее лицо застыло в маске горького отвращения; синяк на лице начинал желтеть по краям, но впадины под глазами стали глубже. Она была закутана в гостиничный халат и намеренно расположила тело так, чтобы загораживать ему обзор в номер, но из-за ее роста сверху оставался свободный промежуток, позволявший видеть, как Дженнифер Митчелл наклоняется над второй кроватью в номере и засовывает книги и тетради в рюкзак.

Стейси Митчелл расправила плечи, поднимая подбородок.

— Что вам нужно, детектив Юн? Я уже сказала вам всё, что мы могли сказать.

— Но вы еще не ответили на все мои вопросы. — Он перевел взгляд на Дженнифер, повышая голос, чтобы его было слышно. — Дженнифер, могу я задать тебе вопрос? Не для протокола?

Стейси напряглась, выступив вперед, будто пытаясь физически загородить Сон Чжэ Юну вход в комнату.

— Ты ничего у нее не спросишь, — прошипела она.

Но Дженнифер отложила книги и подошла ближе, обхватив себя руками и прижав их к животу. Она наполовину спряталась за мать, но поверх головы Стейси прямо взглянула на Сон Чжэ Юна. В девочке чувствовалась тихая, решительная храбрость, но также и какая-то покорность.

— Нет, мам. Всё в порядке, — сказала она, затем с вызовом приподняла подбородок. — Что вы хотите узнать?

Как я могу выполнить свой долг, не причинив тебе и твоей матери еще большего вреда.

Но у нее не было ответа на это, не так ли?

А у него... у него не было дара чуткости в таких делах, не было способа заверить, не было другого выхода, кроме как вести расследование так, как он считал нужным. И поэтому он решил быть прямым, спросив без обиняков:

— Твой отец когда-нибудь причинял тебе или твоей матери физические, сексуальные или эмоциональные страдания?

Дженнифер физически дрогнула, отступив на полшага, затем остановилась; очевидно, она не ожидала такого вопроса, судя по тому, как ее губы приоткрылись, но не издали ни звука. Ее щеки залил стыдливый румянец, и она опустила голову, невидяще уставившись вниз.

— Можешь отвечать без страха осуждения, — мягко сказал Сон Чжэ Юн. — Если ты скажешь «да», я тебе поверю. Это может кардинально повлиять на решения, которые будут приняты по этому делу. И я не буду тебя осуждать. Если он причинял тебе боль, это не твоя вина. Ты не должна себя винить.

Стейси резко покачала головой, по-прежнему оставаясь между Сон Чжэ Юном и Дженнифер.

— Но вы используете эту информацию, не так ли? — ответила она за молчащую девочку. — Вы всё равно используете ее против меня и моей дочери, и «не для протокола» не будет иметь значения. Для копов это ничего не значит. Вы не репортеры, вы просто так говорите, чтобы мы сказали что-то, чем вы сможете нам навредить. — Ее глаза блестели влагой, но за этим блеском горел огонь, решительный и горячий. — Просто скажите. Скажите, что, по-вашему, это я его убила, и вы собираетесь отправить меня в тюрьму.

— Я этого не скажу, потому что это не тот вывод, к которому я пришел. — Он снова перевел взгляд на Дженнифер. — Вы согласились бы прийти на допрос, мисс Митчелл?

— Возьмите меня, — вмешалась Стейси. — Я могу ответить на любые ваши вопросы. Оставьте мою дочь в покое.

Интересно, подумал Сон Чжэ Юн. Очень интересно, как Стейси Митчелл так настойчиво вклинивается, чтобы не дать ему доступа к дочери.

—Хорошо, — только и сказал он, отступая от двери и слегка кланяясь. — Если вы оденетесь и сопроводите меня, миссис Митчелл, мы сможем закончить этот разговор в участке.

К Тому времени, как они устроились в свободной комнате для допросов — с односторонним зеркалом, резким светом и обвиняющим черным насекомым диктофона, затаившимся между ними, — Сон Чжэ Юн уже знал, что скажет Стейси Митчелл.

Они вместе поехали на такси обратно в центральное управление, оставив его мотоцикл у отеля, и всю дорогу он смотрел на нее, не глядя, — выглядывал в окно, изучая ее отражение в стекле. Она тоже смотрела в окно со своей стороны, но всё это время ее губы беззвучно шевелились, повторяя одни и те же фразы снова и снова.

Она готовила свою речь.

И настраивалась на то, на что будет готова пойти.

Теперь, когда они смотрели друг на друга через стол, Стейси Митчелл уставилась на него с жестким ртом, пустыми глазами и сцепленными на столе руками. Никто не произносил ни слова долгие мгновения, пока Сон Чжэ Юн тихо не произнес:

— ...итак.

— Это я сделала, — сказала она быстро и сжато, выпалив так резко, что он не успел закончить даже один короткий слог. — Я убила его. Я ненавидела этого ублюдка, и я убила его. — Она сверлила его взглядом, практически бросая вызов. — Это вы хотите услышать?

— Откровенный и дерзкий сарказм — едва ли правдивое признание. — Сон Чжэ Юн сложил руки на столе, не отрывая от нее спокойного взгляда. — Но вы действительно его ненавидели, не так ли? По крайней мере, это правда.

— Я... — Она остановилась с приоткрытыми губами, затем опустила взгляд на свои побелевшие костяшки. — ...я ненавидела то, во что он превратился.

— Но когда-то вы его любили.

— Может быть, когда нам было семнадцать. — Она пожала плечами с показным равнодушием. — А после этого я любила Дженни. Этого было достаточно.

— Ваш муж когда-нибудь причинял боль вашей дочери?

— Не физически. — Ее руки расплелись, одна потянулась к синяку на щеке, челюсти. — Не все раны оставляют синяки.

— Расскажите, — мягко попросил Сон Чжэ Юн.

Ее глаза дрогнули, темные от недоверия, когда она посмотрела на него. Нерешительно она произнесла:

— Когда она была маленькой, он нормально вел себя с ней. Тим играл с ней, когда возвращался с работы, кружил ее на плечах, пока она не начинала смеяться и визжать. — В ее голосе пробилась нотка искренней нежности, прежде чем рассыпаться и исчезнуть. — Но ему всегда быстро надоедало, и он внезапно обрывал всё и говорил ей уйти. Это... это еще можно было вынести.

— Значит, было что-то, что вы не смогли вынести?

Она отвела взгляд, ничего не сказав, только убрала прядь волос за ухо — открывая синяк еще больше в безмолвном ответе. Но безмолвных ответов недостаточно для протокола. Он подался вперед, пытаясь поймать ее взгляд.

— Пожалуйста, будьте со мной честны, миссис Митчелл. Я не пытаюсь вас осудить. Я пытаюсь установить историю вашего мужа как семейного абьюзера.

— Но вы пытаетесь установить мотив, не так ли?

— Какой может быть мотив в несчастном случае?

— Я... — Она взглянула на диктофон, затем, кажется, приняла решение. — Дженни стала выше, — сказала она. — Еще до полового созревания она была такой высокой, длинноногой. Красивой, как молодая лошадка. Такая грация движений, на которую смотришь как на искусство, понимаете? Не как... что-то еще. Просто чистое. Высокая или нет, она была ребенком, ради бога. — Отвращение сочилось из каждого слова. — Но Тим смотрел на нее не чисто. Потом он стал холоднее с ней, отстраненнее. Он никогда не смотрел ей в глаза. Он либо вообще не обнимал ее, либо обнимал слишком долго. И чем старше она становилась... — Стейси содрогнулась и посмотрела на него со странной смесью мольбы и вызова. — Она боялась оставаться с ним в комнате одна, детектив Юн. С собственным отцом. — Уголки ее рта опустились, и следующие слова она произнесла так, будто они были проклятыми, грязными. — Она однажды сказала мне, что ненавидит, когда он ее обнимает, потому что его губы всегда такие влажные и липкие на ее шее.

Сон Чжэ Юн закрыл глаза. Ему пришлось вдохнуть и выдохнуть раз, другой, прежде чем он смог снова говорить, сохраняя нейтралитет, а не выражая собственное отвращение.

— Мне жаль.

— У вас есть дети?

Он снова открыл глаза.

— Нет.

— Жаль. Вы мудак, но выглядите так, будто умеете ладить с детьми.

— Я был сносной нянькой для своей младшей сестры, когда это было нужно.

— Да? — Она наклонила голову. — И что бы вы сделали, если бы кто-то заставил вашу младшую сестру чувствовать себя такой небезопасной? Такой оскверненной — одним только взглядом?

— Я бы убрал ее из этой ситуации.

— Ну а мне не пришлось, правда? — Она улыбнулась холодной и горькой улыбкой. — Тим сам себя убрал.

— Так говорите вы.

Стейси Митчелл откинула волосы за плечо, всё еще глядя на него с той открытой и обнаженной фатальностью, но какое-то смиренное принятие, казалось, придало ей уверенности.

— Знаете, почему я вызвалась прийти сюда, детектив Юн?

— Мне очень любопытно узнать ответ.

— Потому что вы ищете, на кого повесить убийство, хотя это был несчастный случай, и есть только три варианта. — Она загибала пальцы, разгибая их один за другим. — Я, моя дочь или волшебный случайный незнакомец, который появился среди ночи и убил моего мужа шкафом. — Она опустила руку на колено. Горькая улыбка угасла, оставив мертвую, спокойную уверенность. — Вы никогда не найдете этого случайного незнакомца. Так что если вам нужно на кого-то повесить, вешайте на меня. Я приму удар, если это значит, что у моей дочери не будет этого в деле и она не затеряется в системе. Не сейчас, когда она только что получила второй шанс.

Сон Чжэ Юн приподнял бровь.

— Второй шанс?

— Я потеряла свою жизнь из-за Тима Митчелла, плохих решений и безрассудного подросткового секса. — Она щелкнула пальцами, будто стряхивая пыль со своего мертвого мужа. — Теперь она не обязана терять свою так же. Его нет. Его нет, и ему больше не придется тащить ее вниз.

— Вы готовы пойти в тюрьму за якобы несчастный случай, только чтобы уберечь дочь от пристального внимания?

— Я же сказала. Мой брак никогда не был о любви к Тиму. — В этот раз разница в ее улыбке была как между днем и ночью: теплота любви и глубоко укоренившаяся сила, закаленная и выкованная в годах ужасного огня. — Он был о любви к ней. Так что делайте, что собираетесь, а я справлюсь с последствиями.

Это был момент, когда Сон Чжэ Юн должен был сказать ей. Дать ей знать, что у него есть орудие убийства, переложенное из боковой сумки в пакет для улик и ожидающее в его квартире. Всего-то и нужно — передать его криминалистам на отпечатки, чтобы подтвердить, что он из ее дома, и всё. Она сломается, если он скажет ей, думал он. Сломается, но всё равно будет настаивать, что это она убила мужа, даже если все улики и логическая последовательность событий указывают на ее дочь. Он должен надавить. Нажать нужные кнопки, пока она не скажет ему правду.

Но вместо этого он спросил лишь:

— А что случится с Дженнифер, когда вы окажетесь в тюрьме?

— Мои родители — ее бабушка с дедушкой — обожают ее до смерти, — без колебаний ответила Стейси. — Они годы назад оставили попытки заставить меня забрать Джен и уйти. Я была той самой женой, понимаете? Которая все твердила, что всё наладится, потому что боялась, что случится, если мы попытаемся уйти. Но если вы закроете меня, мои родители заберут ее и будут любить, как родную. Это решенный вопрос, честно. Хотите кого-то арестовать — арестуйте меня. Вы, копы, всё равно всегда ищете, на кого свалить вину. План надо выполнять.

Сон Чжэ Юн откинулся на спинку стула, задумчиво глядя на нее.

— Вы можете идти, — сказал он.

Она моргнула.

— Я... что?

— Вы можете идти. — Он наклонился вперед и выключил диктофон, но перед этим убедился, что запись зафиксировала его слова: — У меня нет оснований вас арестовывать.

У нее перехватило дыхание.

— Так вы закрываете дело?

— Я этого не говорил. Я лишь сказал, что на данный момент у меня нет оснований вас арестовывать. — Он отодвинул стул и встал, жестом предлагая ей подняться. — Даже если вы этого хотите.

Она встала, глядя на него снизу вверх с явным замешательством, губы приоткрылись, но слова не приходили. Затем она только покачала головой и вышла из допросной. Но, не сказав ни слова, она возложила на него тяжелый груз, и он не был уверен, что сможет его вынести.

Потому что в ее глазах, смешанных с недоумением, настороженностью и ужасом...

Была надежда.