[6: К МЁРТВЫМ]

Малкольм Халаджи слишком сильно влиял на Сон Чжэ Юна.

Это была единственная причина, которой он мог объяснить, почему сейчас стоит перед Johns Hopkins и собирается предъявить значок, чтобы попасть в психиатрическое отделение по сугубо личным причинам.

Причинам, о которых он солгал Малкольму… но это было необходимо.

Если он будет осторожен, Малкольму никогда не придётся узнать правду.

И Сон Чжэ Юн сможет его защитить.

И всё же он не знал, что хуже с точки зрения морали: солгать Малкольму о том, где он находится, или солгать родителям Сары Саттерли, чтобы они позвонили в больницу и дали ему разрешение на посещение как детективу, ведущему расследование.

Хотя на самом деле его причины навестить Сару были сугубо личными и могли вскрыть то, чего он не хотел знать.

Попасть внутрь, по крайней мере, оказалось на удивление легко. Взмах значком, проверка имени по списку разрешённых посетителей, оставленному родителями Саттерли, запись в журнале — и его провели через стерильные закрытые коридоры с автоматически запирающимися дверями. Место всё ещё пыталось выглядеть реабилитационным центром, хотя по ощущениям было тюрьмой: те же холодные белые лампы, которые вызывали слишком много воспоминаний о том, как он сворачивался на койке и дрожал, теряя половину веса в холодном, мучительном поту.

Он отогнал воспоминание.

Оно ему сейчас не нужно.

Эта рана могла оставаться запечатанной, пока он ковырял другой старый шрам, заставляя его кровоточить.

Если быть честным с самим собой, он должен был сделать это давно. Но организовать доступ — одно; встретиться с чёртовыми флешбэками ПТСР — совсем другое. Но Энн Ньютон, безмолвная и неподвижная, не оставляла ему выбора.

Она требовала — своими пустыми, немигающими глазами.

Теми самыми глазами, которые смотрели на Адама и были пойманы тем же поверхностным шармом и тонким предложением контроля, отказа от свободы воли, которое когда-то так хорошо работало на Сон Чжэ Юне, что при одном взгляде на это, отражённое в ком-то вроде Адама, его едва не вывернуло, когда он стоял в том церковном спортзале и встретился с теми холодными, знающими серыми глазами.

И вот он здесь.

Он стоял в психиатрическом отделении, пока грузный санитар в белой униформе отпирал дверь в комнату Сары и бросал на него недоверчивый взгляд.

— Тридцать минут, — буркнул санитар. — Это лимит. Постучите, когда захотите уйти.

Сон Чжэ Юн кивнул.

— Понимаю, — сказал он и шагнул внутрь.

Дверь за ним захлопнулась с тяжёлой, окончательной точностью.

Комната была просторной, чистой, почти стерильной — простая мебель из мягкого округлого белого пластика без острых углов и съёмных деталей: стол и стул, небольшой прикроватный столик, книжная полка с мягкими изданиями, кровать из тех же округлых белых трубок с тонким казённым матрасом. Знакомо. Слишком знакомо. Только он помнил стены цвета морской пены, а здесь они были приглушённого, безобидного небесно-голубого.

Сара Саттерли сидела на кровати в углу, сжавшись в комок. С ней не обращались жестоко, но она всё равно выглядела несчастной, уставшей, подавленной. Едва увидев его, она ещё сильнее сжалась и настороженно уставилась поверх обложки фэнтези-романа, который держала обеими руками. Длинные чёрные волосы падали на бледное лицо с ярко-зелёными глазами; у корней уже пробивался рыжевато-каштановый оттенок. Под глазами залегли тени.

Сон Чжэ Юн замер, держа руки так, чтобы их было видно, и остался у двери, не входя глубже, чтобы не вторгаться в её пространство.

— Здравствуй, Сара, — осторожно сказал он. — Ты меня помнишь?

— Ты тот коп, — сразу ответила она хриплым, севшим голосом. — Ты был там, ты… ты… — Её голос сорвался. Она зажмурилась, резко покачала головой, затем медленно вдохнула; губы беззвучно шевелились, отсчитывая: три-четыре-пять, шесть-семь-восемь — прежде чем она снова открыла глаза, уже спокойнее, яснее. — Что тебе нужно?

— Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред или сделать что-то хуже, — сказал Сон Чжэ Юн и почти ненавидел себя за болезненную эмпатию, шевельнувшуюся в животе при виде того, как она выглядит — покинутая, запертая здесь в больничной одежде, после того, что она сделала со столькими молодыми геями, в каком состоянии она их оставила… Он отогнал мысль, удерживая дистанцию. — Я просто хочу задать тебе несколько вопросов. Можно мне сесть?

Она кивнула, но по-прежнему настороженно смотрела на него. Сон Чжэ Юн выдвинул стул из-под стола и сел, сохраняя дистанцию, затем наклонился вперёд, опершись локтями о колени, и встретил её взгляд прямо.

— Твои родители разрешили мне с тобой поговорить, — сказал он. — При условии, что я не буду тебя расстраивать и не буду пытаться заставить тебя ещё больше себя уличить.

Её пальцы сильнее сжали книгу.

— Я могу это сделать? — Она опустила глаза на страницы. — Они говорят, что я сумасшедшая и заперли меня в психушке. «Психически непригодна к суду», кажется, так они сказали.

— Ты не сумасшедшая, — твёрдо сказал Сон Чжэ Юн. — Тебе просто нужна помощь, которую ты не получила раньше. — Он внимательнее всмотрелся в неё, выискивая признаки — следы, микродвижения. — С тобой здесь плохо обращаются?

— Нет. — Она прикусила губу, резко отвернувшись к стене и уставившись в неё. — Они действительно хорошо ко мне относятся. Лучше, чем я заслуживаю, после того, что я сделала с Натаном и… и… с Дарианом и Заком и остальными, я… я…

Её голос поднялся, сорвался и ушёл в полувсхлип, который она с усилием подавила, сжав губы. Она продолжала смотреть в стену с влажными глазами; хрупкое тело дрожало. Сон Чжэ Юн ждал, давая ей время, затем заговорил снова.

— Сара. — Он произнёс её имя достаточно твёрдо, чтобы вернуть её внимание; достаточно, чтобы её взгляд метнулся к нему. Он встретил его ровно. — Я не могу освободить тебя от того, что ты сделала. Я не могу преуменьшить последствия потерянных жизней или тяжесть того, что произошло, — медленно сказал он. — Но это не значит, что ты не заслуживаешь помощи. И что ты не заслуживала её задолго до этого.

Её губы дрожали; она резко сверкнула на него взглядом.

— Да, ну… помощь сейчас никого не вернёт к жизни, да?

— Нет. Не вернёт.

— По крайней мере, я заперта здесь, где никому не могу навредить. Мягкие стены и всё такое. — Она выдала язвительную, почти саркастическую улыбку, затем шмыгнула носом и снова отвела взгляд. Всё в ней будто потускнело, стало апатичным и бесцветным. — Что ты хотел узнать?

Сон Чжэ Юн помедлил, затем спросил:

— Ты помнишь, что сказала мне, когда тебя арестовывали?

— Вроде, — сказала она, нахмурившись. — Лекарства немного влияют на память, но… я помню, что узнала тебя.

Узнала его?

В день, когда её задержали с Натаном Макаллистером, запертым в её подвале?

— Как? — спросил он. — Мы никогда раньше не встречались.

— Он показывал мне твою фотографию. — Она выделила это местоимение, и в том, как она его произнесла, было больше, чем акцент; почти благоговение, но в нём же сквозила острая, режущая тревога, проступающая в её затравленном взгляде. — Один зелёный, один голубой. Его глаза.

Она произнесла это как молитву.

И у Сон Чжэ Юна упало сердце.

— Ты встречала его? — выдохнул он. — Скажи мне. Как ты его узнала?

Она нервно провела языком по губам и покачала головой.

— Он начал приходить на концерты Натана чуть больше года назад. Просто появлялся.

Чуть больше года назад.

За тринадцать месяцев до самого перевода Сон Чжэ Юн подал заявку на перевод из полиции Лос-Анджелеса. Бумаги тогда обрабатывались бесконечно — не считая закрытия текущих дел и передачи их другим детективам. Он потратил почти год, выстраивая жизнь заново, чтобы перевезти её через всю страну, не оставив хвостов.

Неужели… неужели Сила прибыл раньше него?

Неужели он действительно приехал в Балтимор заранее, чтобы ждать Сон Чжэ Юна?

Откуда он вообще узнал?

Дыхание стало слишком быстрым, поверхностным; он сглотнул, пытаясь вернуть контроль. Где-то глубоко внутри он чувствовал себя таким же сжавшимся, как Сара — застывшим, настороженным, напряжённым.

— Он сказал тебе своё имя?

— Нет. Он был очень странным, — сказала она, прижимая книгу к груди. — Очень красивым. Настолько, что почти не походил на человека. Кожа бледная, как у вампира, длинные светлые волосы, почти белые… и эти странные глаза. И он сказал…

— «У ветра не должно быть имени», — закончил Сон Чжэ Юн, чувствуя сухость в горле. — «Только шёпот, известный немногим».

Её глаза загорелись, на губах появилась странная, медленная улыбка.

— Ты знаешь его.

— Лучше, чем ты можешь представить, — прошептал Сон Чжэ Юн, подавшись к ней. — Расскажи мне ещё.

— Он просто… — Её пальцы сжались на книге, лицо почти светилось: весь страх и горечь будто исчезли. — Он разговаривал со мной. Медленно и тихо, но чем больше он говорил, тем больше смысла я находила. О том, как некоторые люди действительно любят тебя, а другие… — Уголки её губ опустились, голос потемнел. — Они просто используют тебя. Ты для них невидим, пока им что-то не понадобится, а потом забирают всю твою любовь и всё твоё сердце и выбрасывают тебя.

Она опустила голову, волосы закрыли лицо.

— Он сказал, что Натан делал это со мной. Что он использовал меня для удовлетворения, потому что я любила его и приходила на все его концерты… но всегда отодвигал меня, когда появлялся новый мальчик, которому он мог отдать свою любовь.

Она замолчала. Глаза остекленели, невидяще уставились в колени; Сон Чжэ Юн решил, что она закончила, но её плечи снова напряглись, и слова сорвались почти шёпотом.

— Бледный человек… он умел разбирать обычные вещи на части, пока они не начинали выглядеть ужасно. Пока то, что я была рядом с Натаном как друг, пока у него были другие парни… всё это превращалось в что-то, где меня никогда не было достаточно. А потом вдруг никто не был достаточно хорош, чтобы любить его правильно. — Она издала сдавленный звук. — Я даже не помню, когда начала так думать. Что если этих парней Натана не будет рядом, меня будет достаточно… а если меня недостаточно, я сделаю кого-то, кто будет достаточно.

Её пальцы впились в обложку книги, костяшки побелели.

— К тому моменту, когда я дошла до этого, это просто… казалось естественным. Правильным. Как будто всё имело смысл, хотя сейчас я даже не понимаю, кем я была.

Сон Чжэ Юн чувствовал, будто смотрит в искажённое зеркало — в то, кем он сам мог бы стать.

— Я знаю, — прошептал он, и эти слова ощущались как исповедь, сдирающая с него кожу. — Так он работает.

— Но как работаешь ты? — прошептала она. — Он сказал, что ты делаешь то же самое. Ты Стрекоза, да?

Сон Чжэ Юн закрыл глаза. Его сердце, грудь — всё стало тяжёлым.

— …Да. Я.

— Он сказал, что ты использовал его и выбросил, оставив страдать в одиночестве, — произнесла она, и даже если это был голос Сары Саттерли, обвинительная нотка в нём принадлежала ему, говорящему её устами. — Что ты шагнул в свет и оставил его в темноте.

— Он не ошибается.

— Он сказал, что ты должен знать — всё в порядке. — Её дыхание прерывисто дрожало. — Ему лучше в темноте.

Сон Чжэ Юн открыл глаза и посмотрел на Сару. Что Сила сделал с этой девушкой? Неужели он всё это время работал над ней, чтобы однажды она передала это сообщение?

Или она была просто сопутствующим ущербом, развлечением, пока он дёргал за ниточки и играл в свои игры?

Было ли крушение жизни Сары полностью виной Сон Чжэ Юна?

— Сара… он приходил к тебе с тех пор, как тебя посадили?

— Нет, — быстро сказала она. — Я не хочу его видеть. — Она снова сжалась, забившись в угол. — Он меня пугает. Он заставляет меня бояться себя.

— Ты здесь в безопасности, — заверил её Сон Чжэ Юн. — Никто не может увидеть тебя без разрешения твоих родителей. Но если он попытается… — Он облизнул губы. — Пожалуйста, скажи персоналу, чтобы они связались со мной. Я оставлю свои контакты на посту.

— Хорошо, — кивнула она. — Если они меня послушают.

Сон Чжэ Юн не знал, что сказать. Он чувствовал себя одновременно онемевшим и полностью обнажённым, будто все болезненные части, которые он держал в тени, теперь были выставлены на свет.

И он не мог здесь оставаться.

— Спасибо, Сара. Это было очень полезно, — сказал он, поднимаясь. — Пожалуйста, береги себя.

Он постучал в дверь, затем встал перед окном, чтобы санитар мог его видеть. Но голос Сары донёсся ему в спину, потянув, как за фалды рубашки.

— Мистер Стрекоза?

— Юн, — мягко поправил он. — Меня зовут Сон Чжэ Юн.

Даже если он сомневался, правда ли это. Если Сон Чжэ Юн был просто маской…

А в глубине души он был стрекозой, беспомощно трепещущей крыльями в сжимающихся пальцах.

— Мистер Юн, — медленно повторила она тихим голосом. — Вы ненавидите меня? За то, что я сделала? — Она снова шмыгнула носом, тяжело сглотнула. — Он сказал, что вы гей… а я убила много геев. Это было… это было ужасно. Я ненавижу себя…

Сон Чжэ Юн заставил себя обернуться к ней. Заставил себя отодвинуть чувства, чтобы увидеть девушку перед собой — сжавшуюся в комок, с залитыми слезами глазами и ртом, искривлённым в горькой гримасе самоотвращения.

У него не было простого ответа. Он не знал, сможет ли вообще когда-нибудь удовлетвориться простыми ответами, когда и то, что случилось с Сарой Саттерли, и то, что она сделала, были трагедиями, которым не должно было быть места.

И он лишь покачал головой — давая единственный ответ, который мог.

— Я ненавижу то, что ты сделала, — сказал он. — Я не ненавижу тебя.

Она просто смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Дверь зажужжала, открылась… и Сон Чжэ Юн вышел обратно в реальный мир — в настоящее, в «сейчас», которое ждало, пока он с ним справится, когда он не мог справиться даже со своим прошлым… не говоря уже о том, чтобы очистить одну девушку от её грехов.

Но и прощения от меня ты не получишь.