5/10
Лучи солнца падают на лицо, будят. Баки поддаваться не спешит: тянется лениво, выгибаясь на лавочке, упирается затылком Стиву в колени. Чувствует, как его рука ложится на голову, как перебирает постриженные недавно волосы.
Баки дает себе полежать. Знает, что Стив, занятый перерисовыванием птицы с ветки, позволит ему нанежиться. Солнце сквозь ярко-зеленые листья продолжает упорно донимать, и Баки накрывает лицо обрывком газеты, которую Стив купил вместо блокнота.
— Ты сейчас упадешь, — не отрываясь от птицы сообщает Стив, и придерживает Баки за плечо, когда он в очередной раз выворачивается на узкой лавочке так, будто это двуспальная кровать.
— Не упаду. Я мастер в... — Баки прерывает зевок, он тыкается лицом в ноги Стива. — В этом вот... Этом.
Стив в ответ только фыркает, и снова царапает тонкую бумагу карандашом.
Так проходит, кажется, еще час. Баки теряет счет времени, растворяясь в теплом солнце, в тяжести руки Стива на голове, в приятной сонливости, которую не хочется сгонять. Дрема липнет к Баки быстро, он уже не успевает отмахиваться, и мычит Стиву что-то про «вставать надо», «замерзнешь к вечеру, пойдем» ради приличия. Стив знает, что вставать никто не собирается, и только устраивается поудобнее.
Его взгляд падает на колонку в газете. «Вражеские разработки, нечеловеческие солдаты». Стив отвлекается от птицы, и она улетает почти тут же, будто обидевшись на такую наглую кражу внимания.
— Тут такую чушь пишут, знаешь... — Стив листает. — Эксперименты, солдаты. О, тут, кажется, по словам кого-то из освобожденных... Сержант Джеймс Барнс рассказывает.
Он читает. Камеры, бесконечные коридоры, режущие глаза яркие лампы, крики, бетонный пол. Он читает и у Баки все внутри со скрежетом, с которым открывались двери в тех камерах, сжимается.
— Там дальше оторвана страница, дашь? На тебе лежит.
— Не надо дальше.
Баки лежит неподвижно. Прикусывает язык, чтобы не закричать от волны ужаса и отчаяния, понимает, что не может повернуться к Стиву. Он не хочет видеть его лица, он не хочет видеть, как оно поплывет, как рябью покроется все окружение, как снова окажется, что это не обещанный ему рай, а новый круг ада. Наверное, он заслужил ад. Он догадывается, что это так, но не может принять до конца.
— Почему?
Голос Стива уже становится ниже. Он не такой, не такой, не такой. Баки готов начать рвать на себе волосы. Готов сорваться с места, попробовать сбежать, рвануть в кусты, надеясь, что где-то в поле врата в рай. Где-то в поле он спасется, или хотя бы спрячется, не увидит.
— Я и так знаю, что было дальше, перестань.
Он ловит себя на осознании, что даже здесь не может повысить голос на Стива. На то, что Стивом притворялось. Реальны ли бесы?
— Ты успел прочитать?
О, реальны, Баки знает. Он слышит одного прямо сейчас, только смотреть не решается. Он может повернуть голову и, кажется, увидит самого сатану.
Баки помнит правильный голос. Он помнит правильные руки, он помнит правильные интонации, он помнит, что Стив никогда не рисовал на газетах, что никогда не любил эту лавочку, что никогда не было здесь таких птиц. Баки помнит все, и от этого происходящее становится адом. Он забудет, как только уйдет отсюда. Как только лавочка снова окажется холодным полом, как только колени Стива окажутся собственной рукой, как только он обнаружит, что разодрал бок о шершавый пол, пока ворочался. Баки не знает, хочет ли он бежать из этого ада ради другого. Баки вообще ничего не знает.
— Это смешно.
Баки говорит это ровно, почти спокойно. Его вдруг охватывает белая, острая злость на это место, на этот ад, на этого беса — на все подряд. Они гоняют его, как крысу по клетке, а он не сопротивляется. Он забыл, как сопротивляться, но виноват в этом сам, и сам должен научить себя заново.
— Я больше никогда не смогу поговорить с ним? Вы мне не дадите, да? Будете держать здесь ради какой-то херни? — Баки встает. Руки дрожат, но он не прячет их в карманы. Брюки ненастоящие. Он лежит в грубых армейских штанах, нет никаких брюк.
Стив смотрит молча. Его лицо не выражает ничего, и это хуже всего. Почему он не засмеется хотя бы? Почему не толкнет какую-нибудь ебаную бесовскую речь, почему не перечислит его грехи? Стив как декорация. Как хуево дерево на фоне, как улетевшая мразь, натянувшая на себя птицу, как ебаный камень на земле, которым хотелось разворотить себе висок.
Слова жгут горло. Он хочет сказать все то, что не успел сказать Стиву, что мелькало в голове, пока он летел вниз, но не может. Они узнают, чем играться. В голове не возникает мысли, что в аду про него и так все знают.
Баки пересиливает себя, смотрит на Стива. Его окатывает новой волной ужаса. Глаза Стива один в один, но от выражения передергивает. Как у трупа — мелькает осознание.