505

Он ни разу не видел звёзд в этой стране, всегда только огни мегаполиса, едкие вывески и ослепительные фары машин, которые сияли так ярко, что небо ночью превращалось в бездонное чёрное полотно. Даже сейчас, сидя в освещённом несколькими тёплыми лампами номере, он мог видеть в незашторенном панорамном окне как распадается на цветные искры город. По вечерам стёкла превращаются в зеркала, но это правило никогда не работало здесь.

Эдгар задумчиво переводил взгляд с двух чашек кофе, стоящих возле него на маленьком столике, на пустое кресло, ушедшее к противоположной стене на почтительное расстояние, иногда он посматривал на циферблат наручных часов, которые сжимал в ладони, но стрелки на них двигались с такой медлительностью, что в этом не было никакого смысла. Под подошвами тихо шуршал винный ковролин, такой же дорогой, как и всё в этом отеле, под пальцами отзывалось лёгким постукиванием лакированное дерево подлокотника. Он пребывал в том странном ожидании, от которого тошнота подступала к горлу, а руки холодели без видимой причины, и было так мерзко и беспокойно, что он смог сделать лишь пару глотков из своей чашки и отставил её остывать.

Зная, что его сегодняшний гость опоздает, он наивно надеялся, что ошибается. Это, видимо, было бы слишком великодушно по отношению к нему.

Его телефон беспечно лежал на комоде за креслом, экраном вниз, но с включённым звуком, потому что в любой момент могло прийти смс, отменяющее предыдущие сообщения. Планы меняются, с кем не бывает, да и не так страшно заменить личную встречу холодным звонком, такое тоже бывает, и Эдгар это хорошо знал. Телефон лежал на комоде совершенно немой по самой простой причине, но воображение рисовало в уме сломанный динамик и десятки уведомлений.

Раздавшийся звук всё же оказался глухим стуком, и Эдгар с тяжёлым выдохом отложил часы к телефону, поднялся и подошёл к двери. Он ожидал увидеть за ней человека, на которого не смотрел столько времени, но не ожидал, что в его облике изменится так мало. Пауза возникла на мгновение, в котором они друг друга разглядывали. Человек потерял обезличенность и обрёл имя.

– Попал в пробки, – вместо приветствия сказал Эдогава Рампо, и Эдгар был рад, что не нужно вымучивать никаких «привет» и «здравствуй». – Скучал?

По на это ничего не ответил, мгновенно раздражённый нарочито весёлым тоном, и только пропустил гостя внутрь. Когда дверь закрылась, комната наполнилась таким тяжёлым и неловким молчанием, что его можно было ощутить, услышать и попробовать на вкус, на очень горький и терпкий вкус. Эдгар указал на дальнее кресло.

– Кофе?

Рампо, скептично оценив дистанцию, сел, куда было предложено, стараясь устроиться удобнее.

– С сахаром?

– И со сливками, – кисло отозвался Эдгар, мысленно ругая свою вежливость и предусмотрительность в выборе напитка, взял чашку со столика и, сделав несколько шагов, осторожно передал её. И тут же отошёл назад.

– Мило, что ты помнишь.

Ответить на это тоже было нечего. Он вернулся к своему месту и тоже взял в руки чашку, потому что, держа что-то в руках, чувствуешь себя увереннее и комфортнее, и не надо думать о том, что собеседник сможет считать каждый случайный жест и узнать чуть больше, чем хочется сказать. А его собеседник, к слову, был хорошим чтецом.

Впрочем, все трюки Эдгар давно уже знал. Его уже не обманешь ни лисьим прищуром, ни мягкой улыбкой, теперь, когда он ловил на себе взгляд этих глаз, он понимал, что за ним наблюдают и подмечают даже самые мелкие детали, теперь он осознал, что терять бдительность рядом нельзя, как бы ни хотелось, теперь и он сам, натасканный, внимательно следил за чужой реакцией. Как в старые-добрые он хотел разгадать загадку до того, как её озвучат вслух.

– Почему ты написал? – спросил он, зная, что ответ будет далёк от правды.

– Услышал, что ты в городе, – небрежно пожал плечами Рампо и сделал глоток. – Подумал – вдруг больше не приедешь, надо увидеться.

Другого и быть не могло. Хотя, если вдуматься, уже можно вытащить из этих слов что-то стоящее и имеющее отношение к делу. Он уже собирался спросить, и где же Рампо мог услышать о его приезде, но его мысль нагло перебили.

– Как твоя работа?

Уголок губ Эдгара легко дёрнулся в предвещании усмешки. Ещё немного и заговорят о погоде, потому что Рампо никогда не интересовался его работой.

– Совсем неплохо, – ответил он, приуменьшая свои успехи, и вдруг, видя забавную возможность, добавил: – Вот, номинировали на Пулитцеровскую.

Стыдно признаваться в этом сейчас, но Эдгар всегда любил это выражение лица, в особенности потому, что его было сложно поймать. Как сладко было видеть широко распахнутые в изумлении глаза и поднятые брови, замершие на лбу, как приятно было знать, что он всё ещё может застать детектива врасплох и что он всё ещё способен на шалости такого рода.

– Шутишь?!

– Да, – всё же усмехнулся Эдгар, впервые за вечер. – Хотел посмотреть, поверишь ли.

А ведь и правда попался – теряет хватку или, быть может, просто забывает, как оно бывало. Печально, но второе вероятнее, когда дело касается Рампо. Рассмотреть вариант того, что Рампо поверил в новость о престижной награде, потому что признавал писательские заслуги, Эдгару даже не пришло в голову.

Эдогава хмыкнул, но выглядел растерянно. Сидел прямо и совсем неудобно, обхватив чашку ладонями, так, как и должны сидеть люди в гостях у призраков старой жизни, рассеянно бросал взгляды на случайные элементы обстановки, потом смотрел на хозяина, потом на кофе, делал глоток и начинал всё сначала, не зная, стоит ли расспросить об этом «совсем неплохо» получше.

– А твоя детективная практика?.. – наконец решился.

– Давно не веду, – отрезал По.

– Ясно, – хмуро кивнул Рампо и замолчал.

Совсем-совсем такой же, каким был. Ни повзрослел, ни постарел, даже причёску не сменил и не приобрёл новый вкус в одежде, тот же полосатый галстук и клетчатый костюм, только восьмиклинку свою где-то обронил. Завидное постоянство, особенно если учесть стремительные обороты его профессиональной жизни.

Профессиональная жизнь детектива была лучшей и худшей темой для беседы, и обойти её было бы гуманным преступлением.

– Как твоя карьера? – сказал Эдгар, намеренно заменив главное слово в вопросе, и не без едкого удовольствия заметил, что эта подмена не осталась незамеченной.

Рампо всего на долю секунды нахмурился.

– Замечательно, – и тут же вернул непринуждённый тон. – Ты наверняка читал о моих последних делах и сам знаешь.

Отвратительный хвастун, в котором никогда не было ни грамма скромности. Больше всего раздражает то, что у него действительно находились для этого все поводы, умалить которые было сложно. Но попытаться всё же необходимо.

– И где бы я о них читал?

– Ты следишь за крупными газетами. Для вдохновения, конечно. Я был в каждой, – не без бахвальства сказал Рампо, и от раздражения у По свело скулы.

– Честно говоря, не припомню, – соврал он и для убедительности посмотрел прямо в глаза.

Хорошей всё-таки идеей было отодвинуть кресла друг от друга, так вся луговая зелень и все драгоценные смарагдовые камни не были видны в тени от ресниц, превращаясь в ничто. На безопасном расстоянии они не имели никакой силы и не вздымали в душе никаких чувств, да и поэтичные метафоры на таком расстоянии делались глупыми.

– Ну, все громкие преступления в Японии сейчас на мне, – пояснил Рампо для всех якобы несведущих. – Самые интересные и запутанные международные дела тоже отдают мне. Заказные политические смерти, похищения, серийные убийства, теракты, их подготовка, международная торговля людьми, ограбления национальных банков, картели, наркотрафик, теории заговоров иногда, для веселья, преступления крупных и известных корпораций и организаций – всё расследую я. Когда меня зовут, конечно.

Последнее примечание было добавлено аккуратно и практично, но совсем не помогало, а лишь давало понять, что Рампо увлёкся и сам себя на этом поймал. Эдгар сделал это первым.

– Что ж тебя можно поздравить, – любезно улыбнулся он. – Ты получил именно то, что хотел, верно?

Действительно ли он не ожидал такого выпада или подставлялся специально? Странно, но Эдгара не удовлетворял ни один вариант. Он смотрел, как Рампо, окончательно потеряв те зачатки ребячливой непринуждённости, что принёс с собой, долго и мрачно смотрел в ответ.

– Это было не легко.

– А кому, по-твоему, легко?

Он сказал это так отстранённо, совершенно естественно переведя взгляд в кофейную чашку, что даже сам удивился. Эдгар уже давно не восхищается чужими заслугами и уже давно не гордится кем-то, не желая даже вспоминать, что когда-то всё было иначе, и не желая признать, что гордиться кем-то было необычно приятно. Он теперь не смотрел на Рампо, рассеяно рассматривая багровый диван, подушки, журнальные столики (и зачем их два на одну комнату?) и обезличенные картины на стенах, которые и так лицезрел уже полдня, но чувствовал на своей коже невозможно злой и оскорблённый взгляд, ожидая вот-вот разразившийся поток ругани, но Рампо почему-то молчал. Раньше заткнуть его стоило больших трудов, а сейчас он подозрительно тих.

Сколько невысказанных слов скопилось у Эдгара за последние три года, сложно представить и соотнести с опубликованными текстами. Сидел над бумагами, клавиатурой ноутбука и телефонными заметками круглые сутки, жертвуя сном, отдыхом, выходом на улицу, общением с реальными людьми, но даже так количество печатных букв значительно уступало тем, что осыпались на дно его души, словно жёлтые мятые листья, не убранные осенью. Он не мог от них никуда деться, не мог смести, не имея метлы, и он точно не мог сказать их вслух. Но Рампо написал ему, пришёл к нему, и сдерживаться стало сложнее. Всё становилось сложнее.

У Рампо, похоже, тоже нападал ворох.

– Я думал, ты меня понимаешь, – сказал он по-детски обидчиво, так, будто это стало самым большим предательством в его жизни. Возможно, он так это и воспринимал.

Эдгар много думал о том, как ситуация выглядела для них с разных сторон. Как чувствовал себя Рампо, когда, не увидевшись в последний раз, знал, что По собрал вещи и уехал насовсем, когда знал, что так и должно быть? Было ли ему так же плохо? Эдгар уже не мог ответить на этот вопрос самостоятельно, но искренне и эгоистично хотел, чтобы больно было всем, а не ему одному, чтобы больнее было другому.

– Я понимал когда-то, – он вернул свой взгляд, чтобы всмотреться внимательнее в чужое-чужое лицо. – Больше нет.

Эдгар правда хотел, чтобы это звучало как точка, но, к несчастью, больше походило на многоточие. Всё потому, что они не успели ничего обсудить. Не успели из-за Рампо. Он вдруг почувствовал, что дышит тяжелее, что в голове становится тесно от мыслей, и что в груди снова вяжется в тугой узел что-то неосязаемое и полузабытое, что-то, что он давно оставил позади, перешагнув через океан, то, что он уже выкинул из кошелька, удалил из галереи и из телефонной книжки контактов. Что-то, о чём ему было неприятно вспоминать, но что всплывало в памяти само.

Ну почему Эдогава вечно переворачивает всё его существование с ног на голову и не несёт за это никакой ответственности?

Повисшая тишина стала слишком шумной, а комната слишком тесной для них обоих.

– Ты не можешь осуждать меня за этот выбор, – наконец тихо сказал Рампо.

Эдгар хмыкнул и повертел в руках чашку. Горькое кофе переливалось от стенки к стенке, оставляя следы, и на его поверхности скользили маленькие отражения ламп.

– Ты пришёл сюда, чтобы говорить мне, что я могу или не могу? – сказал он смешливо.

Рампо совсем пропустил это между ушей, продолжая гнуть то, что Эдгару казалось полной чушью.

– Ты бы поступил точно так же!

– Я бы никогда, – возразил Эдгар, подавшись вперёд во всё более лихорадочном чувстве безнаказанности за то, о чём он молчал и что собирался озвучить. – В этом и разница между нами. Я был готов отдать ради тебя всё.

Рампо, как жёсткая пружина, весь сжался под этими словами и так же резко вытянулся, вскакивая с кресла. Надоело ему это всё, надоела отстранённость его места в этой комнате и в этом диалоге, надоело чувствовать себя виноватым, надоело искать правильные слова, описывающие неправильные вещи, надоело послушно сидеть и держать в руках горячую кружку, надоело ему быть так далеко. Несколько кофейных пятен выплеснулось на ковёр.

– Ты знал, что я не смогу жить без своей работы! Ты это знал! – он громко и возмущённо указал на По чашкой. Его терпение лопнулось так оглушительно, что он сам испугался своего голоса, хотя честно обещал себе не быть таким громким. И злым. – Что бы ты сделал на моём месте? Как мне надо было поступить? – задавая Эдгару эти вопросы, он понимал, что у того не найдётся правильного ответа. Это была нечестная игра. – Ты это знаешь?

– Ты бросил меня не из-за работы, – вкрадчиво проговорил По, отводя взгляд, – а из-за беспокойства за свою репутацию.

– У меня не может быть работы без репутации, – Эдогава подошёл ближе, говоря все те очевидные вещи, которые так легко стереть из своего внимания, когда сильно злишься. – Без репутации я буду искать сбежавших животных и следить за изменщиками, и это всё, что мне будет светить, пока люди не забудут. А они не забудут.

Не смотря на обвинительный тон, Эдгар, разумеется, не был в этом виноват. Рампо тоже, но из-за своей роли в этой истории делался главным виновником, пусть они оба в глубине души и знают, что это не так. Если забыть все обиды и если иметь достаточно мужества, чтобы признать свою беспомощность, оказывалось, что одного конкретного виноватого лица не было и быть не могло.

– Ты не знаешь этого.

– Я знаю, – уверенно сказал Эдогава. – Только потому что я точно это знал, я так поступил. И ты тоже это знаешь.

Рампо видел по сведённым бровям и поджатым губам, как Эдгар противится этой мысли и как всё его существо не желает с этим соглашаться и это признавать. Было слишком больно, чтобы принять такое решение и идти дальше, в неомрачённое прошлым будущее. Эдогава это понимал и понимал, что им обоим нужно высказать столько слов, на сколько хватит голоса, а потом, возможно, хотя бы одному из них станет легче.

– Ты даже не попытался найти компромисс, – По отставил недопитый кофе и взмахнул рукой. – За один день оборвал все мосты, только ради того, чтобы быть безгрешным для японской общественности.

Рампо практически бросил свою чашку на тот же столик, залив его сливками с сахаром.

– Это больше, чем общественность. Моя судьба зависела от этого, – он незаметно для себя сжал жилетку на груди. – Моё будущее, тогда вся моя жизнь сводилась к тому, что обо мне говорят.

Унизительно ли признаваться в этом? Да, но он и так слишком часто избегал позора.

Эдгар тоже поднялся, и теперь Эдогава снова поднял голову. Он стоял так близко, что уловил тяжёлый и абсурдно дорогой парфюм По, не такой, какой был раньше, но Эдогаве он сразу понравился. В этом он не признается точно.

Словно услышав эти мысли, Эдгар отошёл на несколько шагов вглубь комнаты, сжимая кулаки и потирая пальцы друг о друга. Он посмотрел в окно, которое предательски всего на короткое мгновение всё же превратилось в зеркало, отражавшее сердитого Рампо, опустившего руки, а потом сложившего их на груди. Рампо, проследив его взгляд, тоже посмотрел в окно, и Эдгар повернулся обратно.

– А моя жизнь сводилась к тебе, – пренебрежительно сказал он, понимая, что это не вина Рампо, понимая, что не имеет права эту вину ему навязывать, и всё же он это сказал и слов своих забирать не намеривался. – Но правда в том, что я никогда не мог с тобой соперничать. Ни в чём. Я всегда отставал от тебя в расследованиях, всегда был вторым номером и запасным вариантом, – он понизил голос, – и ты всегда себя любил больше, чем меня.

От этих слов Эдогаве показалось, что в глазах потемнело. Качнулся не мир, качнулся он на внезапно ослабевших ногах, и вокруг стало так тихо, как не было никогда, так тихо, что кроме дыхания и пульса не слышно ни звука, только гулко оборвалось что-то в груди. Он неверяще посмотрел на Эдгара.

Конечно, он совершил много ошибок. Для профессионала, чьи промахи стоят жизни, он ошибался слишком часто. Сказал бы кто ему, что нельзя, будучи человеком известным и медийным, открыто встречаться с человеком своего пола – он бы был осторожнее. Сказал бы кто-нибудь, что он достаточно известен, чтобы привлекать внимание ушлых журналистов жёлтых пресс – он бы был ещё осторожнее.

– Ты не можешь знать, как я тебя любил, – тихо сказал он.

Эдгар неопределённо пожал плечами.

– Это очевидно. Ты сделал всё, чтобы донести это.

– Я не хотел этого. Ты знаешь, что я не хотел.

– Проблема даже не в этом, а в том, что ты даже не дал попрощаться нормально. Ты бросил меня по телефону. Я даже не заслужил того, чтобы увидеться в последний раз!

– У меня были причины.

– Разумеется! Вдруг великого детектива уличат ещё в чём-нибудь грязном и раздуют очередную сенсацию. Он же такой важный, важный, важный…

– Я испугался, ладно?! Я не мог заставить себя посмотреть тебе в глаза, не смог бы сказать лично.

В уголках его глаз выступили маленькие капли слёз и застряли на третьем веке. Эдгар не мог это видеть, потому что от этих слёз он каждый раз рассыпался на части.

– И это тебя оправдывает? Ты мне сердце разбил! Через жалкий звонок.

– Я боялся, что передумаю, если увижу тебя. Но я не мог потерять дело всей своей жизни, к которому так долго шёл. Я думал, ты меня поймёшь.

/дальше только куски диалогов и я не помню, чем всё должно было кончиться, но, кажется, чем-то хорошим/

– Ты мог поступить иначе.

Рампо покачал головой.

– Я бы потерял работу.

– Твои коллеги знали, никто бы тебя не уволил.

– Они мои друзья, а все остальные нет. Меня бы никто больше не нанял.

– Чушь. Ты слишком талантлив, что бы люди перестали к тебе обращаться.

– Они бы…

– Понадобилось бы больше времени, но все бы смирились. Боже, любая страна наймёт детектива гея, если он найдёт серийного убийцу или террориста.

– Не любая.

– Многие. Ты просто струсил.

– Ты не можешь знать, что было бы со мной здесь, в моём доме.

– Ты бы справился. Мы бы справились. Люди прощают всех гениев, особенно если они приносят пользу.

– Люди ищут поводы для ненависти и не щадят никого, кто не попадает в их привычные рамки. Жизнь здесь течёт иначе, чем в Америке. Иначе, чем в Европе. Я выступил на стороне обвинения, когда родители того парня подали в суд на администрацию университета, и этого хватило, чтобы привлечь к себе внимание сми. Можешь себе представить? Парень убил себя из-за бытовой гомофобии, а жёлтая пресса решила покопаться в личной жизни тех, кто был причастен к судебному процессу. И ты думаешь, эти люди прощают?

– Им бы пришлось. В конце концов.

– И где же сходятся эти концы? Простили бы они меня сейчас? Да, возможно. Тогда? Нет.

– Я не сделал ничего, за что меня надо было прощать.

– Как ты узнал, что я приезжаю?

– Ты недооцениваешь свою японскую фанбазу.

– Это не ответ.

– Твой приезд важнее, чем ты думаешь. Тут все с ума сходят от японских мотивов в твоих работах, а когда ты перешёл на чистый японский в последней книге и в том интервью, все окончательно потеряли голову. Пропустить презентацию новой книги и автограф-сессию крайне сложно.

– И ты читал? Последнюю книгу.

– Конечно. Я читаю всё, что ты пишешь.

– И как тебе?

– Лучшая из всех твоих. Вообще-то каждая новая книга становится лучшей, видимо, ты взял это за правило.

– Многовато лести.

– Это даже не комплимент. Говорю то, что думают все. И что думаю я.

– Чтобы Всезнайка-сан думал так же, как все… неслыханно.

– Я правда очень по тебе скучал.

– Да. Да, я тоже.

– Без тебя всё не так. Всё ужасно глупо и скучно, и грустно. А ещё все вокруг даже тупее, чем раньше, и…