5. when we are together

Когда Сан поправился и снова стал ходить на танцы, Есан познакомил его с Уеном. Он даже не переживал о том, что что-то может пойти не так. Ву естественным образом притягивал к себе людей и умело находил к каждому подход. А Сан был рад теплому взаимодействию с хорошим человеком. Перспектива обрести целых двух друзей делала его счастливее некуда. Они поладили очень быстро. Болтали о занятиях, о школе, об общих интересах, о семье, о забавных и не очень историях. Сан присоединился к вечерним прогулкам до дома с обязательными остановками у киоска и у старой детской площадки. Покупали чипсы и содовую, шли качаться на качелях и крутиться на скрипучей карусели, не замолкая ни на миг. Если раньше Есан чувствовал себя лишним в компании, где было больше двух человек, то в эти моменты он наконец ощущал себя на своем месте. Он улыбался, смеялся и не боялся ничего на свете. Ему все еще с трудом давалось говорить много и говорить о себе, но, даже просто слушая разговоры ребят со стороны, ему было весело. Подхватывать шутки, добавлять что-то свое в короткие паузы, отвечать, если спросят (спрашивали часто, особенно Сан о тех самых глупых эпизодах из детства, о которых ему прожужжал все уши Уен). Есану было хорошо. Он и не думал, не знал, что проводить время с друзьями может быть настолько здорово. Его лучший друг и новый друг рядом. Не мог поверить, что все это происходит с ним в этой странной реальности, на которую он даже не рассчитывал.

Единственное, что омрачало эту яркую картину, – далеко не дружеские чувства к Уену, которые Есан вдруг обнаружил в себе. Он принял их с неожиданной легкостью. Будто всегда подозревал об их существовании, но вечно откладывал в темный пыльный ящик. То, что терзало его сердце всю осознанную (и неосознанную?) жизнь стало понятным, осмысленным и неудивительным. Почему он был и есть так привязан к Уену, почему без него рядом ему было так тошно и невыносимо, почему с возрастом его прикосновения стали все больше смущать его. Ответ лежал так близко и так глубоко внутри.

Несмотря на это, Есан боялся что-либо предпринимать на этот счет. Точнее, понятия не имел, что ему со всем этим делать. Подойти и сказать все как есть? А что, если это не взаимно? А что, если взаимно? Начать... встречаться? Он в целом не знал, что значит быть парой. В реальности мама и папа сидели дома и ссорились. В фильмах люди гуляли вместе, ночевали друг у друга, обнимались и целовались. Но разве с Уеном они не делали то же самое? За исключением последнего. Или поцелуи в щеку все же считаются? Уен делал это в детстве и в свои семнадцать, стремительно приближающиеся к восемнадцати. Гнался за Есаном с другого конца улицы, прыгал на него сзади, стискивал в самых крепких объятиях и тянулся чмокнуть в щеку, в шею, в затылок – куда угодно, куда только мог достать, пока Есан сражался за свою жизнь и пытался столкнуть его с себя. Раньше это воспринималось как глупая, слегка раздражающая игра, дружеская шутка. Но теперь обжигающими искрами разливалось по коже, заставляло тело и сердце гореть, затягивало внизу живота тугой, сладкий узел. Выходит, быть парой означает целоваться и прикасаться? Есан соврал бы, если бы сказал, что не хотел этого, что не видел во снах Уена совсем близко и не просыпался на утро смущенным и взбудораженным.

Но что находится за этой загадочной чертой он не знал и боялся узнать. К тому же, склонялся к теории, что его маленькая влюбленность все-таки была односторонней. Казалось, Уен не проявлял к нему никаких знаков внимания и оставался все таким же прилипчивым и тактильным, как и всегда. Иногда, конечно, его проявления любви бывали слишком раскованными и прямолинейными, отчего вводили в ступор. Уен, который обнимал Есана со спины и утыкался лицом ему в плечо, посылая рой мурашек по коже. Уен, который пробегался пальцами по его животу и что-то глупое шептал на ухо. Уен, который, в конце концов, откровенно и нескрываемо лапал его за задницу, даже если совсем рядом был Сан (справедливости ради, его тоже временами настигала эта участь). Есан полагал, что дело в собственной же реакции на эти ставшие обыденностью вещи. Ведь все теперь было как раньше.

Он решил отпустить это чувство, позволить ему бесцельно витать в воздухе и желательно не попадаться на глаза. Может, пройдет? Но оно не уходило ни в прошлом, ни в настоящем. Планировало задержаться и на будущее. Навязчиво напоминало о себе каждый раз, когда Уен оказывался рядом.

Есан подумал, что справится с этим. Что сердце не разорвется от переполняющих его эмоций. Что он постарается меньше краснеть и не выдаст себя. Потерять Уена еще раз обошлось бы ему слишком дорого. Боль, умноженная на два. Он не хотел уходить и не хотел вновь остаться брошенным, несмотря ни на что. У него снова есть лучший друг, и этого должно быть достаточно, посчитал он.

***

На весенних каникулах Уен пригласил к себе всех на ночевку. И под «всеми» он имел в виду лишь двоих человек. Есан принес с собой старую настольную игру и закуски, которые всучила ему мама. Сан захватил сладостей и несколько мягких игрушек. Уен же предоставил целую свободную квартиру в отсутствие родителей, а также тайком стащил у них бутылку вина. Он хитро улыбался и уверял, что они угощали его им на праздниках и что все с ним было в порядке. Озорной огонек в его глазах выдавал неудержимую жажду по «запретному» веселью. Остальные сперва были против такого рискованного развлечения, но все же не смогли устоять перед любопытством и Уеном.

Есан с непривычки выпил больше, чем следовало, и ощутил, как алкоголь ударил ему в голову. Стало так легко, спокойно и радостно. Стало проще дышать, говорить и ничего не стесняться. Он нес всякие глупости, не задумываясь о последствиях, тянулся всех защекотать и поддразнить. Вел себя так, как никогда прежде. Как не мог себя вести, как боялся. Какое чудесное средство, думал он, вновь и вновь наполняя свой бокал едкой жидкостью. А еще он почти ничего не помнит о том, что было дальше. События той ночи остались где-то на дне стакана, напоминая о себе одними короткими вспышками-воспоминаниями. Он помнит, как они играли в настольную игру на ковре в спальне и как он лежал на коленях у Уена. Как тот запустил руку ему в волосы и гладил взъерошенную макушку пальцами. Помнит, как смотрели смешные видео с компьютера Ву и как Есан обнимал его сзади, теряясь в головокружении и в огне под кожей. Помнит, как они втроем валялись на кровати, много шутили и смеялись. Сан периодически отключался, проваливаясь в сон в объятиях плюшевого щенка. А когда просыпался, вдруг вскакивал на ноги и переходил почти что на крик, чтобы снова не уснуть. Все заливались смехом, а он от неловкости падал Есану в плечо и нежно обхватывал его как игрушку. Уен пел, танцевал, не позволял тишине и долгим паузам даже ненадолго возникать в воздухе. Он был еще более странным и глупым, гиперактивным и дурацким, а Есан смотрел на него, как на самое ценное, что только было в этом мире. Сам он чувствовал себя так расслабленно, что разрешал себе вещи, на которые в трезвом виде не решился бы. Не было ни сил, ни желания на страхи и сомнения. Ему удалось завалить Уена своими вопросами и беспокойными мыслями. Почему вдруг занялся танцами, если спортсмен? Почему перевелся в другую школу, если там друзья? Почему ушел, когда был так нужен? Уен завел всю ту же старую песню, извиняясь чуть ли не лицом в пол. От историй о школе он продолжал ловко увиливать, как и раньше. Только одна неразборчивая фраза незаметно соскользнула с его губ, когда он лениво развалился у кровати.

– Я не такой, как они, и никогда не был.

Есан не помнит, что он ответил или даже что подумал на этот счет. Помнит, что его сердце наполнилось самым уютным чувством, и он бесконечно льнул к Уену, будто восполняя упущенное тепло за все годы разлуки.

Почти под утро, когда усталость сменила веселье, Уен отлучился на балкон кому-то позвонить. Есан и в опьяненном состоянии догадался, что на самом деле он вышел покурить. Даже резкий одеколон не перекрывал запах табака на его коже. Есан подумал спросить его об этом, когда он вернется. А пока он лежал на диване рядом с Саном, который все еще дрейфовал между сном и бодростью.

– Знаешь, Есан-и, – протянул он, едва оставаясь в сознании, – знаешь, что я думаю? Я думаю, ты мой лучший друг.

Есан не знает, почему так четко помнит именно этот момент. Каждую малейшую деталь, звук и ощущение. Будто тело и разум договорились хранить этот миг в памяти и забивать своего нерадивого хозяина чувством вины. Он не знает, почему решил ответить именно таким образом. Может, помутнение рассудка, алкоголь. Может, та его сторона, которая не думает ни о чем, кроме себя. В любом случае, эта вещь прозвучала, и Есан никогда не простил себя за сказанное.

– У меня уже есть лучший друг.

***

Это произошло не за один день. Не за одну неделю. Не за месяц. Это назревало давно и явило себя в полной мере, когда Есан ожидал этого меньше всего. Когда они втроем провели столько времени вместе. Когда стали так близки и неразлучны. Когда казалось, что так будет всегда. Есан позволил себе поверить, что он может стать частью чего-то прекрасного и счастливого. Может радоваться без лишних мыслей, может наконец не быть один. Но эта непредвиденная, странно приветливая реальность оказалась точно такой же, как и все остальные. Или Есан сделал ее такой своими руками.

Он начал замечать неладное, когда почувствовал, что Уен стал реже ему писать. Обычно тот любил присылать множество сообщений и фотографий, заводил разговоры на самые разные темы и болтал обо всем на свете допоздна. И хотя Есан нередко уставал от его активности не только в жизни, но и в сети, он ни за что не хотел, чтобы это заканчивалось. Он ощущал себя особенным, жадно поглощал дарованное ему внимание, которого ему так не хватало. В конце концов, был счастлив просто говорить с Уеном о чем угодно. Но в те дни от него приходили только короткие весточки, односложные предложения и почти никаких вопросов. И отвечать он стал гораздо дольше. Они продолжали видеться лицом к лицу, гуляли, ходили на занятия, но Есан не мог избавиться от тревоги, от мысли, что что-то не так.

И все же он снова отказывался делать хоть что-либо с тем, что его беспокоило. Не хватало уверенности, чтобы взять и спросить напрямую, поделиться переживаниями. Может, он надумывает лишнего. Может, слишком много хочет. Да, он действительно хотел многого, но не собирался на это претендовать. Поэтому избрал любимую тактику – смотреть, как окружающий его мир окутывает огнем, в надежде, что кто-нибудь достаточно смелый решится его потушить. Но кому еще это было нужно, кроме него самого?

Есан покорно наблюдал за тем, как внимание Уена медленно перетекало в сторону Сана и наоборот. Он выбирал не замечать этого, пока последствия сами не пришли к нему на порог и не схватили за шиворот. Они все больше стали общаться между собой. Как оказалось, и переписываться стали чаще. У них появились общие темы и шутки, понятные только им двоим. Они громче смеялись рядом друг с другом, ярче улыбались. Делились чем-то личным и сокровенным, не посвящая Есана в подробности. Он ловил себя на мысли, что не может вникнуть и вклиниться в диалог, потому что ничего не знает. А его и не спрашивали, не приглашали присоединиться к обсуждению. Он стоял позади словно блеклая тень, иногда вбрасывая нейтральные реплики и получая на них такие же нейтральные ответы.

Когда все вместе возвращались домой с танцев, Есан молча шел, угрюмо потупив взгляд в залитый лужами асфальт, и слушал бурные беседы поблизости. Он не знал, что сказать, не успевал попасть в короткие паузы, был не в силах придумать интересные слова, если к нему все-таки обращались. Временами он задумывался, а существует ли он вообще? Не бродит ли рядом с ребятами давно забытый призрак, который не может их отпустить? Он чувствовал, что отдаляется от них все дальше и дальше, а одиночество вновь вгрызается ему в горло. И что он ничего не способен с этим сделать.

На одной из тренировок из их разговора он уловил, что они гуляли вместе. И что его в тот день никто не позвал. Он тут же мысленно дал себе пощечину. Друзья могут встречаться по отдельности, они не связаны никакой цепью и никакими обязательствами, в этом нет ничего странного и страшного. Но отчего-то Есану стало так горько и больно. Разве он тоже не является неотъемлемой частью того, что между ними возникло? Необходимой деталью, без которой не обойтись. Не менее важным механизмом, чем эти двое. Разве не он объединил их вместе? Или все-таки без него ничего не изменится? Собственные мысли вызывали отвращение, от своего жалкого эгоизма было противно, невыносимо находиться с самим же собой. Есан путался, метался между тем, чтобы разрешить себе ощущать эту боль или забыть ее, посчитав неверной и неправильной.

Чувства к Уену подливали масло в огонь. Ву проводил больше времени с другим, обнимал другого, держал за руку и чаще дотрагивался до другого. Есан подумал, что, наверное, это даже справедливо. Сан любил прикосновения, а Есан вечно брыкался и пытался вырваться, хоть и внутри радовался полученному теплу. Он жалел, когда-то хотел, чтобы его было меньше. Жалел, что никогда не выражал благодарность. А теперь пожинал плоды своей глупости. Наверняка Сан был более открытым, интересным, более веселым. Более походящим на Уена, более ему подходящим. Наверняка он был лучше Есана – так он думал. Есан был просто... лучшим другом из далекого детства. Неясный силуэт, о котором нечего сказать. Отголосок прошлого, о котором ничего нового неизвестно.

Приближались экзамены, видеться с ребятами Есан стал гораздо реже. Все были заняты, и ему тоже следовало усердно готовиться к итоговым тестам, но мысли и тревоги не давали сосредоточиться. Чувство одиночества, разъедающее грудь, поглощало и без того иссякающие силы. Сидя в комнате над учебниками и тетрадями, возвращаясь по пустым улицам со школы, Есану казалось, что он остался в этом мире совершенно один. Будто все взяли свои чемоданы и умчались куда-то далеко, не предупредив его, не позвав с собой. И родители, и друзья ушли за плотный, непроницаемый туман, а Есан потерял из виду их следы. Ночами он лежал в постели и не мог уснуть, прокручивая в голове все произошедшие с ним события. Лицо Уена появлялось в его сознании слишком часто. Он вернулся, чтобы снова уйти? И зачем Есан только ему поверил? Не лучше ли было бы просто развернуться и уйти, не дав ему и шанса высказаться? Тут же Есан вспоминал, как тот плакал, как крепко сжимал его в своих руках, будто боялся, что зимняя вьюга утянет одного из них в темноту и больше не позволит воссоединиться. Есан хотел ему верить, не хотел еще раз потерять. Путался в собственных догадках, в отравляющей сердце боли, в горячих слезах, таящих в подушке. Может быть, он сделал что-то не так? Если так, то что? Что-то внутри скреблось под кожей, рассекало разум и тело чувством вины, но Есан не мог нащупать подходящую причину. Засыпал под утро в сожалениях и тоске.

Он провалил два экзамена из трех и закрылся в себе. Лгал, что все в порядке, но не выходил из комнаты. Говорил, что справится с пересдачами, но не притрагивался к учебникам. Сухо поздравил остальных с успехами и погрузился во тьму. Ему совсем скоро должно было исполниться восемнадцать, но он понятия не имел, что делает и что хочет делать. Не знал ничего, кроме школы и своего маленького спального района. Огромный мир за его пределами и то, кем он мог бы в нем стать, – все это оставалось загадкой. Хотел ли он по-настоящему учиться в универе или просто собирался следовать по наиболее понятному, истоптанному пути? Что ему было интересно? Чем он мог бы заниматься до самой старости? И как он мог принять такое решение, будучи запутавшимся в себе подростком?

Как это произошло? Где Есан допустил ошибку? Почему все вокруг стало беспросветно печальным? Он ведь не родился таким, не испытал нечто ужасное, отчего невозможно было бы его починить. Он опустил руки, сдался, променял все то немногое, что у него было, чтобы отдохнуть в водах слабости. Проиграл этому миру, провалился с головой в свое поражение, заплыл так далеко, что больше не видел способов выбраться обратно.

Холодный белый свет на миг вывел его из забытья одинокой темной комнаты. На мобильник пришло сообщение от Сана. Он спросил, как у Есана дела. Сказал, что хотел бы передать ему подарок на день рождения. Предложил немного отпраздновать у Уена дома. Только если Есан захочет. Под конец добавил свои любимые улыбающиеся скобочки. Сражаться против его очарования было заведомо неудачной идеей. Есан вздохнул и написал, что не против собраться. Почувствовал, что чуть легче стало дышать.

Сан подарил ему мягкую игрушку ягненка, Уен – красивый блокнот на замочке. Есану стало тепло и приятно, что он едва не расплакался перед ними. К счастью, этот порыв удалось в себе сдержать. Они снова были у Уена, который, оказывается, специально спровадил родителей в гости, чтобы освободить квартиру именно на этот день. Есан соврал бы, если бы сказал, что, думая об этом, у него не переворачивалось нечто в животе. От идеи с алкоголем он отказался, потому что в прошлый раз проснулся на утро ужасно разбитым и уничтоженным и больше не хотел повторять этот опыт. Но, несмотря на это, оглядываясь на свою жизнь издалека, Есан все равно не мог полностью вспомнить события и этого дня. Словно одно из них перечеркнуло все остальные.

Он помнит, что было весело, были шутки и болтовня, были игры – почти как раньше. Правда, в некоторые моменты он чувствовал себя лишним и чужим. Странно, ведь тот вечер по идее был посвящен ему. Ближе к ночи Есан задремал на диване в гостиной, пока Сан и Уен играли в Мортал Комбат на приставке. Когда он проснулся, экран телевизора уже устало погас, а геймпады разлеглись на полу без дела. Было темно, тихо и никого рядом. Приглушенный свет из коридора звал за собой. Есан поднялся с дивана и последовал за ним. По пути услышал непонятные звуки из спальни. Чей-то сдавленный смех, чьи-то разговоры шепотом. Есан протер слипшиеся от сна глаза и медленно направился к комнате, чувствуя, как в бешеном ритме начинает биться его сердце. Все еще сонный, он не раздумывал о том, что может там увидеть, но все же почему-то беспокоился.

Открыв дверь, он замер на месте. Встретился взглядом со мглой и двумя силуэтами в ночи. Свет из коридора падал на их очертания, раскрывал их лица. При виде этой картины Есан ощутил, что кровь застыла у него в жилах. Что легкие перестали работать. Что дикий страх сжал его грудь, переламывая ее на части. Образ того, как Уен обхватывал Сана за плечи. Как Сан держал его за талию. Как их глаза с нечитаемой эмоцией смотрели друг на друга, как их улыбки были совсем близко. Есан надеялся, что он все еще спит. Умолял этот мир сделать так, чтобы увиденное оказалось просто кошмаром. Пожалуйста, это не может быть правдой. Но он был там, стоял на пороге, не решаясь ни войти, ни убежать. Кажется, его присутствие заметили. Сан обернулся на свет, у него были красные глаза и щеки. Он сжато улыбнулся, легкий смешок сорвался с его губ. Есан со всей силы, с оглушительным грохотом захлопнул дверь. В голове все затрещало, воспламенилась кожа. Было так больно, словно огромным молотом стучали по ребрам. Взор расплывался, мысли путались. В спешке Есан схватил свои вещи и выскочил на улицу.

Было поздно и темно, страшно идти одному, однако Есана вовсе не беспокоила вероятность наткнуться на неприятности. Скорее, он был бы не против, если бы его огрели по затылку чем-то тяжелым или вонзили не метафорический нож в спину. Все, что угодно, лишь бы сбежать из этой пугающей реальности. Горячие слезы текли по щекам. Он не мог поверить, что это действительно произошло. Что он поверил дорогим людям, а все обернулось старым добрым разочарованием. Что он снова остался один. Проклинал их, проклинал весь мир, но больше всего проклинал самого себя. Это ведь он просто стоял и смотрел, пока все это завязывалось прямо у него перед глазами. Ведь он упустил все свои шансы, заочно дал себе проиграть. Ведь это он сказал той ночью полнейшую глупость и поплатился за нее. Это он молча наблюдал, как мир вокруг рушится.

Позади послышались знакомые крики и приближающиеся шаги. Кто-то бежал в его сторону. Есан сорвался с места, вложив в свой побег последние силы. В ушах гудело, горели мышцы, сердце норовило вырваться из груди. Он затерялся в тенях узких переулков, скрывая свои следы за неосвещенными улицами. Добрался до дома. Тяжело дыша, свалился на лестничном проходе. Схватился за голову. Счастливого дня рождения, Есан, подумал он.

***

Его телефон разрывался от сообщений и звонков. Пришлось его выключить. Мама говорила, что кто-то звал его по домофону и стоял у двери. Он просил ее солгать, что его нет дома. Разговаривать и видеться с кем-то совсем не хотелось. Все равно это не сулило ничего хорошего. Комната приняла его с распростертыми объятиями, он снова заперся на замок и погряз в мятых простынях своей постели. Есан много спал, изредка выбираясь наружу при необходимости. Остальное время он листал пленку своих воспоминаний, отражающихся на старом белом потолке. Обессиленно лежал в своей гробнице под одеялом и вспоминал все, что с ним только было. Примечал множество вещей, на которые не обращал внимания раньше. Обнаруживал в себе еще больше вопросов, чем прежде. Было ужасно больно и ужасно обидно, что все вышло именно так. Что счастливые моменты и надежды на будущее растворились в тумане, и до них по ощущениям было уже не достать, не дотянуться и не дотронуться. Тяжело отпускать нечто настолько дорогое и ценное, что хранилось в сердце целую жизнь. Нечто новое и, тем не менее, незаменимое, что ему удалось найти. Почему-то казалось, что на этом все уже кончено.

Иногда мама осторожно заходила к Есану в комнату и садилась на край кровати. Она нежно гладила его по растрепанным волосам и обеспокоенно изучало лицо, исказившееся от неприятных снов. Бывало, он просыпался, пока она все еще сидела рядом, и чувствовал себя слишком уязвимым. Он уже не мог плакать перед ней, но почему-то хотел попросить у нее помощи. Тяжелый ком стоял в горле, когда он рассказывал ей о том, что ощущает на самом деле. Она ласково держала его за руку и внимательно слушала.

– Все будет хорошо, – говорила мама. Такие простые слова, но будто бы их и хотелось услышать. – На чем-то одном клин клином не сошелся. И к тому же, – задумчиво протянула она, кажется, подбирая наиболее правильные слова, – если бы он тебя знал, такого бы не случилось.

Есану стало чуть лучше. Тоска отошла на несколько шагов, раны на сердце ненадолго перестали гореть. Последняя фраза мамы въелась в голову. Есан никак не мог перестать о ней думать, прокручивал ее на языке и в мыслях раз за разом. И в усталых размышлениях снова провалился в сон.

***

Он оказался на детской площадке. Здесь она сохранилась в точности такой, какой была когда-то очень давно. Ярко-окрашенные перила, цветная карусель и горка, песочница, из пучин которой выглядывали оставленные кем-то игрушки.

Есан качался на качелях, взлетал высоко, ногами едва не дотрагиваясь до облаков. Он улыбался, бросаясь на встречу оранжевому небу и теплому ветру. Озорство и легкость ластились у него на плечах. Изредка он поглядывал в сторону – туда, откуда исходило нечто холодное и затхлое. Рядом с ним сидел мальчик, странно на него похожий. Немного младше, бледнее, сгорбившийся и угрюмый. Цепи от его качелей корнями уходили в землю, обвиваясь вокруг его тощих ног. Ссадины на коленках, избитые локти, пыль и грязь на мятой одежде.

– Как думаешь, я должен на них злиться? – спросил у него вдруг Есан, не отрывая глаз от застывшего заката.

– Нет, – невозмутимо ответил тот, зарываясь сандалиями в серый гравий. – Почти.

– Хм?

– Если бы они тебя знали, такого бы не случилось.

– И что это значит?

– То, что никто тебя не знает, – устало протянул мальчик, будто повторял эти слова сотни и тысячи раз.

– Глупость какая. Мы ведь так долго были вместе. Я всегда был там.

– Да. И никогда не выходил вперед. Никогда не отрывал ничего от себя взамен.

– Настолько раненый, что целый, – усмехнулся Есан. Мальчик повернулся и измотанно взглянул на него.

– Тебя же это не устраивает.

Есан посмотрел на процессию пустых машин, бесцельно рассекающих дороги. На пустынные улицы, темные окна, безлюдные дома. Пустырь вместо площадки. Иней и сырость потянулись к его рукам.

– Я просто боюсь.

Внезапно раздался скрежет, звон цепей, бьющихся о землю. Лязг стали, вонзающейся в плоть. Мальчик поднялся с качелей и подошел к Есану, с трудом вышагивая через тяжелые кандалы.

– Уходи от сюда. Тебе здесь больше не место.

– Что?.. – растерялся Есан. – Но тут хорошо, тут никого – только мы.

– Я сказал – уходи.

Мальчик начинал терять терпение. Что-то раздраженное и отчаянное было в его голосе. На равнодушном лице появились морщины и складки, мучительная гримаса. Мольба во взгляде. Есан почувствовал, как холод пробирается под кожу. Поежился от ощущения колких глаз на себе. Непонимающе уставился в ответ. Показалось, будто его прогоняют из собственного же дома, доставшегося по наследству. Из дома, в котором он провел целую жизнь и не собирался уезжать. Из дома с прогнившими половицами, потрескавшимися стенами, ветхим осыпающимся потолком. Почему-то стало так страшно. Ноги словно приросли к земле, не позволяя сдвинуться с места.

Неизвестно, сколько времени Есан так просидел, смакуя страх под ребрами и изучая странно тусклое лицо мальчика. Он подумал, что хотел бы как-то ему помочь. Но что он мог для него сделать, касающийся облаков любитель качелей? Он терялся в бесплотных идеях. Однако, успел даже ухватиться за одну, как вдруг мальчик подскочил к нему и резко схватил за плечи. Он повалил его вниз, бесцеремонно бросил на холодную гальку, отталкивая все дальше от детской площадки. Он выглядел полностью выбившимся из сил и сам упал на колени, сливаясь с металлическими лозами воедино.

– Уходи, скорее.

– Как же ты?

– Похорони меня здесь и никогда не возвращайся.

– Но я...

– Уходи, прошу.

Есан в последний раз окинул взглядом странного мальчика, чувствуя прилив страха в груди. Однако теперь он указывал ему бежать. Есан бросился со всех ног куда-то вперед, покидая детскую площадку.