5 глава. О ночи

Спать в одной постели — самое обычное, что есть в жизнях Федора и Николая. Ничего более будничного и рутинного для них найти невозможно. Это почти как дышать или что-то в этом роде. После смерти родителей естественность этого укоренилась еще прочнее. Николай не хотел спать в опустевшем доме, а Федору никогда не нравился пустующий особняк. И поэтому из раза в раз вопрос Николая об отсутствии жены и семьи оставался открытым, а ответчик его яростно избегал. И тем не менее настойчивый садовник не сдавался.

«Если одиноко, почему не завести семью?»

Спальня Федора, точнее, их общая — более чем большая, но невероятно уютная, в отличие от остальных частей дома. В центре — большая кровать с двумя тумбами, обтянутыми кожей, у окна — рабочий стол с креслом, шкаф с резными дверцами, диван с торшером и стеллажи с книгами. Книги в этой комнате вообще везде: пол, стол, диван, кровать, тумбочка… и тематики книг самые разные. От старейших классиков до современной бурды, как это Федор обычно называет.

Комната освещена плохо: лампы на люстре перегорели, а поменять Федор Николаю не разрешает. Потому что верхний свет не любит и наконец-то нашел весомую причину его не включать вообще, пользуясь либо торшером, либо настольной лампой. И не волнует его совершенно испорченное зрение. Полутьма всегда приятнее, и она не такая приторно-откровенная.

— Хочу почитать перед сном, а ты ложись.

Николай прошел в спальню, уже переодетый в пижаму, шаркая по паркету тапочками.

— Федь, тебе бы ложиться пораньше, ты же еще и работаешь, это достаточно… — но Колю, как обычно, перебили.

— Ложись, пожалуйста, Николай.

Коля вздохнул и лег в кровать, накрывшись одеялом почти с головой. Отвернулся в противоположную от друга сторону, буркнув очень недовольное «доброй ночи».

Федор же, потрепав по голове Николая, взялся за книгу.

Федора раздражала манера Николая лезть вообще не в свое дело или поучать его время от времени, будто им обоим не за тридцать. Сколько можно? Никто из них не ребенок, и в воспитании, очевидно, совсем не нуждается — можно обойтись и без настойчивой заботы. Однако никакие разговоры не поменяют человека. По крайней мере Федор всегда так считал. От диалога к диалогу ничего не поменяется, потому что каждому важнее своя собственная точка зрения, а значит, нет смысла тратить время, нервы и силы на попытки объясниться. Может, уроки отца он и не любил, но в правдивости этого точно убедился.

***

Весна приходит всегда абсолютно неожиданно. Совсем недавно стояли январские и февральские морозы, праздники — сначала Новый год, а потом и Масленица, а тут внезапно весна, еще и март. Март, конечно, не самый теплый ее месяц. Просто противный. Погода нестабильная, снег тает и течет, но периодически опять наступают заморозки, и дороги покрываются коркой льда. Улицы и дороги больше не красивого белого цвета, а серого или черного. Везде вода и грязь — кому это вообще нравится?

И весна — самое нелюбимое время года Феди.

У многих подростков лет в пятнадцать или раньше бывает переломный момент. Это связано или с семьей, или с первой влюбленностью, или еще много с чем. Причины могут быть разные, совершенно. Но этот момент сильно влияет на их личность. Может, дело в том, что именно в самом мерзком, неугомонном и каждый год разном месяце — марте — произошла та самая переломная ситуация.

Федор был социальным ребенком. Даже если из друзей у него был один Николай, знакомых — хоть отбавляй. И тем не менее с девушками ему совершенно не везло. Грубость и холодность в его манере общения их отталкивала, а достаточно острые черты лица в купе с вечно недовольным выражением совсем не добавляли ему симпатии. Но вот общительный и добрый Коля, который был к тому же защитником девчонок от хулиганов, приглянулся им намного больше. Ему часто подбрасывали любовные письма, открытки, уговаривали погулять и не только.

Одним мартовским вечером Федя возвращался в поместье с прогулки. Сегодня настроение было хуже некуда: его совсем ничего не радовало, даже Ваня, любимый дурачок, раздражал. Он надеялся побыстрее оказаться дома, но решил сначала зайти к Коле. Коля жил в гостевом доме, который находился почти на другой стороне огромной территории от особняка Достоевских. Федя не видел друга пару дней и решил, что заглянуть — это верный вариант, это точно поднимет ему настроение.

Пиная все камни по дороге и сетуя на то, что они летят не в головы раздражающим, а просто в траву, он не заметил, как оказался на месте. Феде послышались странные, приглушенные звуки, характер которых он не мог определить. Перед Колиным домом росли высокие туи, и не было видно, что происходит возле входа, но он решил не бежать туда сломя голову, а посмотреть из-за ветвей.

И, кажется, увидел то, чего видеть не должен был.

Николай целовался с девушкой. Это была Марина с их деревеньки. Крупная, но изящная, она меньше всех проявляла интереса к Коле, но почему-то сейчас стояла здесь, прижатая им самим к бревенчатой стене дома. Кучерявая блондинка с голубыми глазами — многие парни за ней охотились. Он вовсю задирал ее красную юбку, лапая за бедра, и выглядело это более чем пошло. Ее лица было не видно. Но наверняка оно сейчас красное, а их губы влажные и все в слюнях, а щеки непременно пунцовые от возбуждения. У Феди тошнота подкатила к горлу, и закружилась голова. Эта сцена была для него столь же отвратительна, как если бы Коля поедал живую жабу на его глазах. И то это было бы менее противным, он уверен.

Собственно, долго сдерживаться не вышло. Федю вырвало в ближайшие кусты. В груди неприятно сдавило, сжало. Какая-то необъяснимая обида, злость на то, что он только что увидел. Но почему? Почему Николай с ней? Федя не видел в ней ничего особенного: на его взгляд, она не умная, не шибко красивая и вообще ничем не выделяется. Не возникало вопроса, к причине злости. Просто почему она, а не он? То, что он увидел, было таким несправедливым и обидным. Федя искренне верил, что не так сложно пережить факт симпатии к лучшему другу. Но оказывается, смотреть, как он с кем-то целуется, — это не просто неприятно.

Это мерзко.

Засунув кулак в рот, Федя со всей силы его укусил, спрятавшись под высокими туями. Звуки слюнявых поцелуев все не прекращались. Ему очень хотелось куда-то убежать, закрыть уши и больше этого никогда не слышать, однако он не мог пошевелиться. Тело не слушалось.

— Коля, ты мне очень нравишься…

— И ты мне тоже… Давай… всегда будем вместе…

Вместе? Всегда? А как же он? Как же Федя? А он будет один?

***

В спальне душно. Настолько, что кажется, будто вот-вот начнется асфиксия. Но вставать и открывать окно настолько тяжело, будто ноги отказали. Играть с собственным мозгом, когда говоришь себе «пошевели ногой», а потом намеренно не шевелиться, — очень интересно. Этим можно долго заниматься, а главное, это отвлекает от неприятных мыслей, достаточно надежно заполняя пространство в голове. А тяжелое одеяло только помогало в этой игре: можно было представить, что ноги придавило камнями, или что он в кандалах, или застрял в болоте, зыбучих песках или в чем-то еще.

Гардина колышется, и Федор невольно смотрит на экран смартфона. Три часа ночи. Тонкая полоска лунного света проникает в комнату, освещая постель. Приятно жить вдалеке от дорог. Свет фар не перебивает лунный свет, и им можно любоваться хоть всю ночь. Жаль, что луна яркой бывает не часто. Стеснительная, наверное. Какие глупые мысли.

Уложив подушки ниже, Федор улегся в постель, наконец выйдя из нелюбимой позы полусидя, и уперся глазами в потолок с лепниной. Книгу прочесть так и не удалось. То ли дело в слишком душной спальне, то ли в слишком противной ночи, то ли еще в чем-то, о чем ему думать не хотелось, точно не сейчас. Спокойное дыхание рядом, к которому за несколько лет Федор уже давно привык, сейчас казалось слишком шумным, требующим внимания. Пришлось задействовать мышцы шеи. Раздражает.

Николай всегда спит безмятежно. Его лицо становится совсем как в подростковом возрасте, когда он спит. Щетина почти не заметна, морщинки разглаживаются, и синяки светлеют. По-мужски красивое и доброе лицо, к которому так часто хочется прикоснуться. Федор повернулся всем телом к спящему Николаю, внимательно его изучая. Часто это помогало ему уснуть. Но сейчас сон совсем не шел. Может, это из-за утренней ссоры. Лицо ныло, как и поясница.

— Ты столько раз выбирал меня, но душой ты никогда не мой, Коля. Почему… Что мне надо сделать? Кем стать? Я могу дать тебе всё. Но тебе не надо всего. Ты хочешь моего счастья. Но мое счастье — это ты…

Федор ощутил на своем лице теплое, размеренное дыхание и запах травы с землей. Николай всегда пах так, будто ежедневно валялся в грязи. Хотя это было недалеко от правды. Приблизившись к его лицу еще, он на минуту замешкался. Замер. Стало немного стыдно. Но ночь ведь всё спрячет, правда?

Его губы коснулись приоткрытых губ Николая. Ощутимо реально. Совсем не так, как ему снилось много раз, столько, сколько он даже не сосчитает. У Николая губы сухие и погрызенные, всё в ранках. Сейчас они в этом похожи. Он сминал их, пробовал на вкус, пачкал своей слюной, но не заходил дальше. В темноте показалось, что ресницы Николая дрогнули. Но это не остановило Федора. Проведя рукой по его щеке, грубой, с маленьким шрамом на скуле, он попытался углубить поцелуй. Однако ничего не вышло. Всё-таки целовать спящего человека, который спит так, что и взрывом его не разбудишь, — сложно.

— Не нравлюсь я тебе, да, Коля… Я знаю… Прости, я такой эгоист… наверное, тебе от меня противно… Но не бросай меня, ладно? Я не умею без тебя жить. И не хо-чу учиться… я просто хочу быть счастливым, это всё, чего я хочу, разве это так много?

Федор облизнул свои губы и закрыл глаза. Пах неприятно свело от возбуждения, и он опустил руку под одеяло.

Ночь точно всё спрячет.