[5: ТЯЖЕЛЫЙ В ТВОИХ РУКАХ]

Малкольм поднял взгляд от английского издания «Охоты на детей и других рассказов» Таэко Коно, моргнул и, сдвинув очки для чтения, потер глаза. Он не заметил, как они заболели в сгущающемся вечернем свете, и даже не осознал, сколько времени прошло за чтением, пока три резких стука в дверь не вырвали его из сосредоточенности и не вернули в реальный мир.

Он взглянул на часы — только что пробило семь — и поднялся с дивана. Габриэль, должно быть, вернулась из отеля за своими вещами. Если она собиралась остаться у него, пока не найдет свое жилье, ему придется сделать ей отдельный ключ, особенно когда он вернется на службу, а она...

Она будет заниматься тем, чем собиралась заниматься в своей жизни теперь, когда вернулась, потому что это, по сути, не его дело.

Это было временное соглашение. И учитывая чувство удара под дых, которое выбивало из него дыхание каждый раз, когда их взгляды встречались в свободную минуту через всю комнату...

Это было к лучшему.

Он открыл входную дверь.

— Напомни мне...

Малкольм замолчал, моргая.

Сон Чжэ Юн сверлил его взглядом с порога — черные как ночь глаза сверкали, темные брови сошлись в грозную, почти угрожающую линию. В обеих руках он держал глиняный горшок с крышкой, сжимая его так крепко, будто боялся уронить.

— О, — тупо сказал Малкольм.

— Мне нужно твое тело, — твердо заявил Сон Чжэ Юн.

Малкольм снова моргнул. И снова. Он склонил голову набок и прищурился.

— ...ладно... это более откровенно, чем я от тебя ожидал.

Сон Чжэ Юн нахмурился, метнув в него грязный взгляд, и прошел мимо него в квартиру.

— Не будь придурком.

— Это, кстати, тоже более откровенно, чем я от тебя ожидал. — Малкольм закрыл дверь за Сон Чжэ Юном, наблюдая за напарником, пока тот решительно шагал через гостиную. Полы его длинного черного пальто развевались за ним. — Дело беспокоит?

— Тц, — резко ответил Сон Чжэ Юн, что вполне можно было принять за «да».

— Не хочешь говорить об этом?

— Мне нужна твоя помощь, чтобы проверить теорию, — прорычал Сон Чжэ Юн, исподлобья сверкая глазами. — Ты подходящего роста и комплекции, чтобы заменить жертву.

— А. — Так вот оно что. Сон Чжэ Юну нужно воссоздать место преступления... и прямо сейчас Малкольм не знал, готов ли он к этому. Не тогда, когда он чувствовал себя разодранным в кровь одним присутствием Габриэль, и это переплеталось внутри с тем, насколько его штормило каждый раз, когда Сон Чжэ Юн подходил слишком близко. А во время таких маленьких реконструкций Сон Чжэ Юн любил подходить до неприличия близко. Малкольм вздохнул, снимая очки. — Это будет продолжаться, да?

— Это помогает мне визуализировать сценарий, а живой человек полезнее анатомического манекена. — Сон Чжэ Юн окинул его быстрым взглядом с головы до ног. — Немного.

— Ты умеешь делать комплименты.

Хмурый взгляд Сон Чжэ Юна только углубился, прежде чем он приблизился — сегодня в его движениях сквозила одна лишь агрессия, запертая в кинетических углах, попытка скрыть раздражение под растрескивающейся маской спокойствия — и сунул глиняный горшок Малкольму.

— Возьми это, — буркнул он и отвернулся, уставившись в другой конец лофта. Это что... розоватый оттенок пробивался сквозь золотистый тон этих высоких, острых, как сабля, скул? — Моя мать готовила это для меня, когда я болел в детстве.

Малкольм как раз успел снова надеть очки, чтобы поймать горшок обеими руками. Он перехватил его поудобнее, придерживая снизу, затем поднял крышку и заглянул внутрь. Вырвался пар, принося с собой теплые, нежные ароматы — риса, имбиря, курицы. Внутри белый рис плавал в густой жидкости, смешанный с кусочками курицы, посыпанный рубленым луком, имбирем, веточками петрушки и еще несколькими разноцветными кусочками овощей.

— Что это?

— Чук, — сказал Сон Чжэ Юн. — Рисовая каша. Это хорошая еда, когда у тебя слабый желудок. При сотрясении может быть тошнота.

Малкольм не смог сдержать медленной улыбки, расползающейся по губам.

— Ты приготовил это для меня?

— Заткнись, — прорычал Сон Чжэ Юн, и улыбка Малкольма стала только шире.

— Есть, сэр, — насмешливо сказал он, но затем добавил: — ...спасибо.

— Не благодари. Чем быстрее ты вернешься на службу, тем быстрее я перестану работать за двоих.

— Если это был твой способ спросить, как я себя чувствую, то нормально. Даже голова не кружится. Просто немного побаливает.

— Тц.

Малкольм только рассмеялся и прошел мимо Сон Чжэ Юна на кухню. Он поставил глиняный горшок на стойку, затем оглянулся через плечо на Сон Чжэ Юна, который всё еще неловко торчал посередине лофта, будто не зная, как вписать беззвучный крик своего раздражения в такое тихое пространство. Он по-прежнему смотрел куда угодно, только не на Малкольма, его щеки были упрямо красными.

Это... это не помогало Малкольму переболеть.

Но он мог представить вещи и похуже, чем напарник, который достаточно заботится о нем как о друге, чтобы принести комфортную еду, когда приходит просить о помощи.

Малкольм достал ложку из ящика и зачерпнул пробную порцию чука. Он был одновременно сливочным и пряным, с легкой остринкой имбиря и приятно, успокаивающе скользил в горло.

— Мне нравится, — сказал он. — Твоя мать научила тебя его готовить?

— Ах, — коротко бросил Сон Чжэ Юн, но уже не так резко, как раньше. — Недавно. Она настояла, что, раз уж я переезжаю через всю страну, она научила меня нормально готовить, поскольку я отказываюсь, по ее словам, «встретить хорошего парня и остепениться с кем-то, кто будет обо мне заботиться».

Малкольм с трудом подавил усмешку.

— Ты был избалованным единственным ребенком долгое время, да?

— Настолько, насколько это возможно в Пхеньяне.

— Я это вижу. — Малкольм прислонился к кухонной стойке, скрестив руки на груди, и изучал Сон Чжэ Юна. — Ты был маленьким панком, когда рос, готов поспорить.

Когда Сон Чжэ Юн моргнул, на секунду позволив голому удивлению прорваться сквозь хмурую маску, Малкольм усмехнулся и дотронулся до своей мочки уха.

— Твои уши, — сказал он. — Дырочки от пирсинга. А потом ты зарастил их. Как я и сказал — маленький панк.

Сон Чжэ Юн провел пальцами по едва заметным впадинкам на одной мочке уха — пять маленьких углублений в ряд, верный признак заросших проколов, — затем пожал плечами.

— Можно и так сказать. По крайней мере, я обошелся без татуировок.

— Жаль, — сказал Малкольм. — Так что, я тебе нужен?

— По делу, на которое меня вызвали сегодня утром. — Сон Чжэ Юн достал из-под пальто папку и передал ее Малкольму. Пока Малкольм пролистывал ее, Сон Чжэ Юн продолжил: — Смерть была заявлена как несчастный случай. Тим Митчелл. Его жена, Стейси Митчелл, утверждает, что она и ее дочь Дженнифер услышали грохот ближе к рассвету, а затем нашли мистера Митчелла лицом вниз под огромным кухонным шкафом, в окружении разбитой посуды, чугунной сковороды и растекающейся лужи крови. И жена, и дочь при опросе демонстрировали подозрительное поведение. Кроме того, вскрытие показало лишь незначительные повреждения от тупой травмы, в то время как истинная причина смерти — ножевое ранение, пронзившее сердце со спины. А время смерти — примерно полночь прошлой ночи, а не утро.

— Хм. — Малкольм обдумал это, просматривая отчеты. — То есть жена убивает мужа, велит дочери молчать и инсценирует все под несчастный случай?

— Вероятно. И она утверждает, что нож мог висеть на крючке шкафа, и его попадание было случайностью. Я не считаю это правдоподобным, учитывая, что если шкаф ударил Митчелла с такой силой, что он упал, то по законам гравитации нож просто не мог войти под таким углом и с такой силой, чтобы пронзить сердце и пересечь коронарную артерию.

— У меня нет шкафа, который можно на меня уронить, но... — Малкольм закрыл папку. — Если тебе нужно немного потрепать меня для проверки, будь нежнее. Ты помнишь, что у меня сотрясение, да?

— Я не буду тебя ронять. — Сон Чжэ Юн приподнял бровь. — По крайней мере, не случайно.

— То есть ты сделал бы это нарочно?

— Продолжай в том же духе, — ровно сказал Сон Чжэ Юн.

— Я обычно не останавливаюсь. — Малкольм усмехнулся и вернул папку. — Покажи, что мне делать.

— Иди сюда.

Сон Чжэ Юн отступил назад, подзывая Малкольма к открытой центральной части квартиры, где пересекались различные зоны. Малкольм послушно подчинился. Деревянный пол холодил босые ступни, пока он подошел и встал перед Сон Чжэ Юном, расправив плечи и встретив его взгляд. Сон Чжэ Юн холодно оглядел его, затем обошел вокруг, темные глаза скользили по его телу; Малкольм старался не замечать этот взгляд, который ощущался как прикосновение, снова и снова напоминая себе, что это рабочий момент, часть процесса расследования Сон Чжэ Юна.

Но это было трудно помнить, когда Сон Чжэ Юн остановился у его плеча и положил длинную сильную руку на центр его груди, растопырив пальцы. Каждый из пяти кончиков этих разведенных пальцев обозначал себя, вжигаясь в кожу Малкольма сквозь тонкую майку.

— Наклонись вперед, — тихо сказал Сон Чжэ Юн. — Перенеси весь свой вес на мою руку.

Малкольм скептически посмотрел на него.

— Весь мой вес. Ты понимаешь, что я вешу больше двухсот фунтов?

— И я держу тебя. Наклоняйся. Ноги прямые, перекатывайся на носки ступней.

О, боже. Малкольм знал, что окажется на полу через тридцать секунд или меньше. Он подчинился, перенеся вес так, чтобы выпрямить ноги и поставить ступни ровно. Затем он наклонился вперед, удерживаясь только на носках. В животе возникло чувство падения, когда он достиг критической точки: мышечная масса перестала опираться на ноги и поддалась гравитации. Только рука Сон Чжэ Юна отделяла его от пола. 

И эта рука держала — твердо, жестко, почти болезненно вдавливаясь в его грудь. Вытянутая рука Сон Чжэ Юна почти не дрогнула, почти не качнулась, поддерживая вес Малкольма лишь с едва заметным напряжением, затвердившим челюсть Сон Чжэ Юна, с легким усилием, проступившим в рельефных сухожилиях его шеи. Взгляд Сон Чжэ Юна не отрывался от него, пока он осторожно наклонял Малкольма вперед — поднося к полу слишком близко для комфорта — а затем назад, возвращая в вертикальное положение. Малкольм шумно выдохнул, затем снова вдохнул, прочищая голову.

— Ладно, — сказал он. — Это было самое странное упражнение на доверие в моей жизни.

— Не проверка доверия, — сказал Сон Чжэ Юн. — У меня нет большого предмета мебели, который я мог бы на тебя уронить, так что нам придется симулировать через прикосновение. Поскольку ты одного роста с жертвой, нижний край остекленных верхних шкафчиков должен быть... здесь. — Все еще прижимая одну руку к груди Малкольма, он коснулся другой рукой его затылка; по спине Малкольма пробежал холодок от этого легкого касания к волосам. — Что помещало бы ряд крючков для посуды и утвари примерно здесь. — Рука опустилась, и край ладони скользнул по середине лопаток Малкольма; у Малкольма поджался живот. — А край столешницы здесь. — Следующее прикосновение скользнуло по пояснице Малкольма чуть выше ягодиц, и он непроизвольно сжал кулаки. — Поэтому, пожалуйста, когда я снова коснусь твоего затылка, падай вперед так, как естественно упал бы, если бы тебя ударили сзади и навалилась очень большая тяжесть, включая подгибание ног, если понадобится. Я поймаю тебя. Я не дам тебе упасть.

Малкольм повернул голову достаточно, чтобы наблюдать за Сон Чжэ Юном краем глаза.

— Не думаю, что мне нравится эта игра.

— Если тебе некомфортно или ты не доверяешь мне, я найду другой способ визуализировать то, что мне нужно.

— Я доверяю тебе. Я просто не фанат поедания пола.

— Малкольм. — Сон Чжэ Юн твердо встретил его взгляд. — Я сказал, я не дам тебе упасть.

Малкольм вытер ладони о пижамные штаны, затем снял очки, зацепил их за воротник рубашки и кивнул.

— Ладно.

— Спасибо.

Малкольм снова напрягся, ожидая этого — и когда плоская ладонь Сон Чжэ Юна легко хлопнула его по затылку, он позволил себе расслабиться и споткнуться, падая вперед — только для того, чтобы хватка Сон Чжэ Юна внезапно сместилась, опустившись с его груди и обхватив его за талию, крепко прижав и перехватив его на лету, так что он почти повис на руке Сон Чжэ Юна. Он не ожидал такой силы захвата — или того, как это на него повлияет. Он привык быть сильнее почти всех вокруг; привык постоянно подстраиваться под мир, который он мог легко повредить, под людей, которых мог легко ранить. Он привык быть сильным, тем, к кому все тянутся, когда им нужна грубая сила или защита, или просто запугивание его габаритами.

Он не привык к легкому, кружащему голову, уязвимому ощущению, когда его так легко держит кто-то такой же сильный, как он сам.

— Хм, — сказал Сон Чжэ Юн. — Это довольно показательно.

Малкольм вздохнул, позволяя рукам безвольно висеть, глядя в пол сквозь спутанные волосы.

— Я могу уже встать?

— Нет. — Сон Чжэ Юн издал задумчивый звук. — Учитывая подвижность человеческого тела в свободном падении и явное отсутствие подвижности предмета мебели, единственный способ, которым шкаф мог убить Тима Митчелла, — это если бы при его падении стекло верхних шкафчиков разбилось о череп и, возможно, вонзилось в шею, повредив позвоночник. Однако стеклянные вставки верхних шкафчиков были только треснуты, а не разбиты вдребезги, и в теле не было кусков стекла.

— Кровь начинает приливать к голове, Сон Чжэ Юн.

— Еще один момент, пожалуйста. — Другая рука Сон Чжэ Юна легко легла на затылок Малкольма; по коже побежали мурашки. — Когда Митчелл падал вперед под своим углом, а шкаф падал под своим, он должен был ударить его в затылок здесь — затем скользнуть вниз по телу, касаясь лишь верхним краем. Однако на затылке трупа не было ушибов. И когда он падал...

Малкольм внезапно оказался снова наклоненным вперед, но мягко, осторожно. Сон Чжэ Юн опустил его на пол так, что он смог опереться на руки и помочь себе опуститься лицом вниз в мягком движении, пока эта длиннопалая рука гладила его по спине, как будто разглаживая одежду на его коже. Он вдруг вспомнил, как ему снились руки Сон Чжэ Юна на нем... и он стиснул зубы от трения этой ласки, когда член жарко дернулся.

Нет. Веди себя хорошо.

— Когда Митчелл падал вперед, — сказал Сон Чжэ Юн, — верхний край шкафа должен был следовать по этой траектории, в конечном итоге остановившись примерно на уровне его поясницы. Что помещало бы секцию с подвесными ножами и посудой около... — Его рука поднялась, затем снова опустилась на заднюю часть бедер Малкольма, чуть выше колен. — Здесь. Но на ногах жертвы не было повреждений, и раскачивание отдельных предметов при падении, вероятно, заставило бы их лечь под углом, не пронзая. Также вскрытие не выявило внутреннего кровотечения от раздавливания органов, которое могло бы возникнуть при ударе в среднюю часть тела и указать на другую возможную причину смерти, если бы предмет ударил в область талии.

— Сон Чжэ Юн?

— Да?

— Я сегодня не подметал. Можно мне встать с пола?

Сон Чжэ Юн ответил тем, что с легкостью и плавной силой поднял его — рука вокруг талии приподняла Малкольма так, что он смог встать на колени. Теперь они оказались почти лицом к лицу: напарник стоял на одном колене рядом с ним. Сердце Малкольма остановилось так внезапно, будто в грудь вонзили железный кол, чтобы пришпилить его на месте, а затем забилось грубыми, сбивчивыми, мучительно неровными ударами.

Губы Сон Чжэ Юна. Так близко, слишком близко, когда он слишком хорошо знал их вкус; один раз мог быть случайностью, но дважды — это память, выжженная в нем навсегда, и он никогда не забудет, как Сон Чжэ Юн таял для него, пока они сплетались в ритме пульсирующей музыки, а он шептал «впусти меня» каждым движением сплетенных языков, и дышащие вздохи Сон Чжэ Юна шептали сладкое и манящее «может быть».

Но сейчас дыхание Сон Чжэ Юна дало ему кое-что другое, на чем можно сосредоточиться — отчаянно, хватаясь за соломинку, умоляя об отвлечении от этого пути, по которому он не мог брести, — и Малкольм сумел нарушить повисшее между ними молчание шепотом:

— У тебя изо рта пахнет луком.

Губы Сон Чжэ Юна дрогнули.

— Если ты чувствуешь запах, значит, ты слишком близко.

— Ты меня держишь.

— Я поддерживаю тебя, пока мы реконструируем место преступления. — И рука Сон Чжэ Юна все еще оставалась на его талии, пока он продолжал уже деловито: — Мы с Карой обедали сегодня хот-догами в парке. Продавец хот-догов настоял, что я не смогу насладиться своим без лука.

Малкольм моргнул. Он не мог представить Сон Чжэ Юн и... 

— Кара? — переспросил он. — Стен?

Брови Сон Чжэ Юна приподнялись.

— Почему ты так удивлен?

— Я просто рад видеть, что ты общаешься с коллегами.

— Мне нужна жизнь вне тебя, — бесстрастно сказал Сон Чжэ Юн, и черт, как же это резануло, даже когда он добавил: — Разве не ты сказал мне это однажды?

Иногда трудно осознать, насколько болезненными могут быть твои собственные слова, пока их не повторят тебе даже в ровном тоне, без какой-либо злобы или резкости.

— ...да, — глухо сказал Малкольм, затем отвел взгляд, отталкивая руку Сон Чжэ Юна. — Ты сильнее, чем я думал.

— Ты все еще тяжелый, — заметил Сон Чжэ Юн.

— Тогда можешь меня отпустить.

Эта длинная, сильная рука скользнула обратно, и Малкольм сказал себе, что ему только кажется, будто Сон Чжэ Юн движется медленнее, чем нужно, или что эти длинные пальцы легко коснулись его живота, прежде чем отстраниться. Он отодвинулся, поднялся на ноги и отряхнул одежду.

— Так какой вывод?

— Оба сценария, описанные и подразумеваемые Стейси Митчелл, невозможны просто исходя из вероятных траекторий падения и тела, и шкафа, — сказал Сон Чжэ Юн. — И Тима Митчелла, скорее всего, убили, прежде чем опрокинули шкаф на его распростертое тело, чтобы скрыть этот факт, не задумываясь о положении падения.

— Хм. — Малкольм снова прислонился к кухонной стойке. — Но зачем? Такое импульсивное преступление… Женщины способны, конечно, но статистически это менее вероятно. Большинство женщин проявляют насилие только в целях самообороны. Типичные агрессоры — мужчины. Единственный мотив, который приходит мне в голову, — страховое мошенничество?

— Возможно, если бы у них были финансовые трудности, учитывая, что в документах жертвы несколько месяцев чеков по безработице, но я так не думаю. — Сон Чжэ Юн тоже прислонился к стойке, в паре футов от Малкольма, и скрестил лодыжки, доставая телефон и пролистывая — насколько мог разглядеть Малкольм — фотографии с места преступления. — У Стейси Митчелл большой синяк на челюсти. Вероятно, от мужского кулака. Свежий, нанесен в течение последних двенадцати часов.

— Черт. Просто... черт. Нетрудно представить, как развивалась ссора. — Малкольм наклонился, заглядывая на экран телефона Сон Чжэ Юна. — Можно посмотреть?

Сон Чжэ Юн замер, взглянув на него.

— Ты должен отдыхать.

— Просмотр фотографий — не работа. — При очередном скептическом взгляде Малкольм фыркнул. — Слушай, я бы работал с холодными делами, если бы тебя здесь не было. Ты не мешаешь мне делать то, что я и так делал бы.

— Тц, — буркнул Сон Чжэ Юн, но телефон передал.

— То есть «ладно».

Сон Чжэ Юн только сморщил нос, беззвучно произнося «ладно» и закатывая глаза.

Только Сон Чжэ Юн умудряется выглядеть таким милым, когда ведет себя по-детски капризно.

Малкольм пролистал несколько фотографий, снятых в знакомом резком свете секционного стола Стен. Он задержался на травме головы — явная тупая травма, достаточно сильная, чтобы разорвать кожу и обнажить плоть. Похоже, оторвало кусок скальпа, но не до кости. Левая сторона — значит, Стейси Митчелл не левша, что делает еще менее вероятным, что шкаф или что-то на нем ударило Тима Митчелла сзади. Он мог бы умереть от отека головного мозга, но это не объясняло бы всю кровь, которую Малкольм видел, когда Сон Чжэ Юн пролистывал фотографии с места преступления. Следующим было фото ножевого ранения, и он нахмурился, поворачивая телефон, чтобы переключить его из портретного в ландшафтный режим и увеличить изображение, чтобы лучше рассмотреть чистое, аккуратно прорезанное колотое ранение, врезавшееся в тело с почти хирургической точностью.

— Думаешь, эти две травмы были нанесены одна за другой? — спросил он.

— Скорее всего, да. Похоже, сначала травма головы, а ножевое — почти сразу после. Почему?

— Тебе не кажется странным, что она сначала сбила его с ног сковородой, затем бросила сковороду и осознанно взяла нож, чтобы ударить? Учитывая, что для удара сзади пришлось бы переместиться, в то время как рана сбоку головы указывает, что она ударила его спереди?

— Это означало бы, что убийство ножом было осознанным решением, а не отчаянным актом самообороны, каким, похоже, был удар сковородой.

— Если ты действительно думаешь, что это была самооборона, это может считаться оправданным убийством.

— Учитывая, что и жена, и дочь демонстрируют поведение людей, живущих в абьюзивной, контролирующей среде, это наиболее правдоподобное объяснение. И если они привыкли к абьюзивному авторитету, они менее склонны доверять истину сторонним авторитетам. Они обучены ожидать только наказания и ничего больше.

Малкольм потянул себя за бороду.

— То есть он угрожает ей, она срывается, срабатывает инстинкт, она жестко защищает себя, чтобы не дать ему причинить ей вред. — Он покачал головой, рассеянно накручивая прядь бороды на палец. — Всё равно не сходится. В случаях домашнего насилия, когда жертва дает отпор... убийство абьюзера почти всегда случайность или крайняя мера. Это редко бывает осознанным выбором. В основном они только пытаются ранить абьюзера достаточно, чтобы сбежать. Убежать. Или защитить кого-то еще.

Та знакомая Малкольму застывшая неподвижность накрыла Сон Чжэ Юна — та обездвиженность, когда все его тело замирало, лицо пустело, в то время как проницательный разум за непроницаемыми черными глазами совершал логический и интуитивный скачок, связывающий всё воедино.

— Что, если, — сказал Сон Чжэ Юн, — Стейси Митчелл была не той, кто защищал?

— Придется немного подробнее провести меня по этой дорожке, Сон Чжэ Юн.

— Стейси Митчелл ростом примерно пять футов три дюйма. — Сон Чжэ Юн поднял руку на высоту около своего плеча. — Ее дочь, Дженнифер Митчелл, ростом примерно пять футов десять дюймов. — Он поднял раскрытую ладонь на несколько дюймов выше. — Рана нанесена сверху и вошла над лопаткой. Возможно, старшая Митчелл могла занести нож над головой, особенно если он уже был на полу...

— ...но более вероятно, что дочь ударила его ножом сзади, пока он еще стоял лицом к лицу с женой со сковородой, — заключил Малкольм.

— Именно. — Глаза Сон Чжэ Юна блеснули. — Ее мать действовала в целях самообороны, а Дженнифер, увидев затруднительное положение матери, вмешалась, чтобы защитить ее.

— И теперь Стейси Митчелл пытается защитить дочь, лжет и надеется, что дело утихнет, если она сможет достаточно долго вешать нам лапшу на уши. — Малкольм постучал по нижней губе. — Это правдоподобно. Мотив есть, и логистика складывается лучше, чем если бы Стейси Митчелл убила его одна.

Странный огонек зажегся в глазах Сон Чжэ Юна. Он оттолкнулся от стойки и уже зашагал к двери.

— Мне нужно идти.

Малкольм моргнул.

— Сон Чжэ Юн?

— Мне нужно идти, — бросил он через плечо.

— Ладно, ладно. — Малкольм наблюдал, как Сон Чжэ Юн с грохотом открыл дверь и вышел на лестничную площадку. — Держи меня в курсе, — крикнул он.

Почти беззвучный звук утверждения — всё, что донеслось обратно, прежде чем внушительный черный силуэт Сон Чжэ Юна исчез внизу на лестнице. Малкольм пересек квартиру и закрыл за ним дверь, затем прислонился к ней, обмякнув.

Сон Чжэ Юн пробыл здесь едва ли десять минут, но оставил после себя бурю. Малкольм закрыл глаза, прижавшись виском к двери.

Так или иначе, Сон Чжэ Юн неизменно переворачивает его мир вверх дном.

Сон Чжэ Юн добрался до старшей школы ближайшей к дому Митчеллов как раз вовремя, чтобы увидеть, как погас свет за окнами. Быстрый поиск в Google на телефоне показал, что это, скорее всего, школа, которую посещала Дженнифер Митчелл, и учитывая странно настойчивое утверждение Стейси Митчелл, что для ее дочери нормально посещать занятия в день смерти отца...

У Сон Чжэ Юна зародилось смутное подозрение, что у Дженнифер Митчелл в рюкзаке было кое-что поважнее домашнего задания, когда она уходила.

Он ждал снаружи, пока двойные входные двери не открылись и пожилой, сутулый мужчина в униформе уборщика не вышел наружу, продевая цепь через ручки дверей и запирая ее на висячий замок. Сон Чжэ Юн слез с мотоцикла и, достав значок, поднял его вверх, приближаясь.

— Прошу прощения, — позвал он. — Полиция Балтимора, отдел убийств. Детектив Юн. Могу я поговорить с вами минутку?

Уборщик остановился, повернулся к нему лицом и медленно моргнул, будто перерабатывая информацию с задержкой, прежде чем у него в голове всё, казалось, щелкнуло. Он побледнел.

— Э-э. Что случилось?

— Ничего, что должно вас беспокоить. Я просто отрабатываю версию, но вы, сотрудники и ученики этой школы в безопасности. — Он закрыл значок и убрал его. — Вы единственный уборщик на всю школу?

— Нет, но сегодня моя смена. Мы работаем через день. Завтра — Рик.

Сон Чжэ Юн наклонился мимо него, заглядывая сквозь стекла дверей.

— Это металлодетекторы?

— Ага. Всех детей проверяют перед входом.

Значит, если Дженнифер несла нож, он бы не попал внутрь здания. Сон Чжэ Юн нахмурился, скрещивая руки на груди. Что бы сделал он, будь он умной семнадцатилетней девушкой, которой нужно избавиться от орудия убийства? Просто потерять его где-то на территории — не вариант. Садовник может найти, или какой-нибудь случайный ученик; потерять его в кустах означает очень неприятное обнаружение с помощью кустореза или газонокосилки. Самое безопасное, подумал он, — выбросить в уличные мусорные контейнеры и надеяться, что обычные обязанности уборщика приведут к тому, что контейнеры опустошат и мусор вывезут, прежде чем кто-либо поймет, что он скрывал.

Уборщик всё еще смотрел на него — настороженно, вопросительно; Сон Чжэ Юн оглядел территорию перед школой, затем снова посмотрел на него.

— Вы уже опорожнили сегодня уличные мусорные контейнеры?

— Да. Вам, э-э, нужен мусор?

— Нужен мусор, — подтвердил Сон Чжэ Юн. — Покажите, где его держат.

Уборщик посмотрел на него так, будто он больше беспокоился о самом Сон Чжэ Юне, чем о том факте, что Сон Чжэ Юн расследует убийство, затем с сомнением протянул: «Ну ладно», и повернулся, чтобы вести его вокруг главного школьного здания.

Вниз по боковому переулку, ближе к задней части, у стены здания стояли несколько мусорных контейнеров. Уборщик указал на средний из пяти.

— Свалили всё в этот пару часов назад. Верхние пять-шесть мешков. Вам, э-э, нужна помощь?

— Нет, — сказал Сон Чжэ Юн, натягивая виниловые перчатки и поднимая крышку контейнера. — Спасибо. Это всё.

— Э-э. Конечно. Могу я идти домой?

— Я сказал, это всё.

Сон Чжэ Юн уловил раздраженное удаляющееся бормотание уборщика — включая одно очень выразительное «мудак» — когда мужчина побрел прочь из переулка. Он проигнорировал это, вытащил верхний из нескольких больших черных мусорных мешков, сбросил его на землю и разорвал обеими руками.

Двадцать минут спустя он вскрыл шесть мусорных мешков, осторожно перебирая пластиковые пакеты, выброшенные недоеденные обеды, сигареты и докуренные косяки — эти маленькие засранцы напрашивались на пожар — домашние задания и записки, тревожное количество шприцев и маленьких пластиковых пакетиков с остатками белого порошка внутри, красные и белые лотки, презервативы и еще кое-какие личные вещи. Он был почти готов сдаться, когда, копнув глубже, обнаружил целую наполовину изрезанную тетрадь и под ней огромный ком бумажных полотенец, пропитанных глубоким, высохшим красным.

Он осторожно вытащил ком. Внутри было что-то тяжелое, намного тяжелее, чем ком бумаги. Он не хотел открывать его. Он не хотел видеть, что внутри, особенно когда это подтвердило бы все его догадки, и он был бы вынужден что-то с этим делать. Но у него был долг, и, с тяжелым сердцем, он медленно отмотал бумажные полотенца, стараясь их не порвать, хотя они были влажными и заскорузлыми.

Блеск металла сказал ему всё, что нужно было знать, еще до того, как он обнажил семидюймовый сужающийся кухонный нож, запачканный от кончика до рукояти тем, что могло быть только кровью.

Черт.

Сон Чжэ Юн закрыл глаза, опустил голову, выругался себе под нос и со всей силы пожелал, чтобы он не оказался прав.

Он не знал, что делать, как с этим справиться. Не сейчас. Не тогда, когда он не мог перестать думать о синяке на лице Стейси Митчелл и о том, как суды часто относятся к избитым женщинам, дающим отпор своим жестоким супругам. Не говоря уже о Дженнифер Митчелл, которую, возможно, упрячут гнить в колонию для несовершеннолетних, и чье будущее будет разрушено, потому что она вмешалась, чтобы защитить мать.

Сон Чжэ Юн не был создан для таких решений. На работе ему нужна была четкая черно-белая картина, когда в его жизни и так слишком много серого и слишком много цветов, чтобы сосчитать. Это... это было слишком для него.

Он снова завернул нож в бумажные полотенца и, поискав вокруг, нашел пластиковый пакет, не загрязненный остатками еды, засунул всю эту массу внутрь и понес обратно к мотоциклу. Он спрятал нож в боковую сумку, снял перчатки, затем сел на мотоцикл и направился домой.

Ему нужен был гребаный душ и немного времени наедине с собой, подальше от кружащих мыслей.