4.94 часть 2

Арсений будит его часов в шесть утра, залезая в его кровать и осторожно копошась под боком. Приснилось что-то, наверное. Антон только двигается ближе к стене, освобождая пацану место, но тот ползет за ним, укладываясь вплотную. Оба через пару мгновений уже спят.

Когда Шаст просыпается второй раз, Арсения в комнате уже нет, зато отчётливо пахнет горелым. К счастью, горелой едой, а не пожаром, так что паника не успевает разрастись и на кухню он заглядывает уже умывшимся.

– Всё сжёг, ковбой? – улыбка прокрадывается в голос, заставая подросшего паценёнка врасплох. Тот таращит глаза, пойманный с поличным, шкодливо кусает губу и кивает.

– Я хотел тебя порадовать. Ты меня вкусно кормишь, – Антон внутренне теплеет, довольный похвалой, и подходит ближе, оглядывая результаты кулинарных изысканий. В целом… В целом как будто можно даже попробовать.

– Давай сюда свой чудо-завтрак, кот, – обращение ложится уже естественно, без опаски. Арсений спешно выкладывает всё на тарелку и настороженно следит за ним, ожидая вердикта.

Оказывается совсем неплохо. Подгорело, конечно, но не супер-сильно, и приправ было ровно столько, сколько Шасту нравилось. Это спасло даже овощи с поджаркой.

– Сам-то поел? – Арсений кивает болванчиком, заставляя прищурить глаза: не обманывает? Но вроде на столешнице лежит порезанный хлеб, намекая на бутеры, да и в сковородке было не так уж много.

– Ты гляди, сегодня одиннадцать лет, завтра тридцать; если не хватит материала, чтобы тело подросло, будешь тощим Кощеем.

– А ты меня будешь любить Кощеем? – Антон подвисает, не донеся вилку до рта. Вот те нате, хрен в томате. Арсений вырастет и, возможно, испепелит его за это в порошок. Но сейчас. Сейчас…

– Буду.

С Арсеньевского лица тут же пропадает уже залегшее недоверие и страх. Он неуверенно кусает губу и кивает так серьезно, что Антон ни на секунду не жалеет о сказанном.

Шаст благодарит его за завтрак и моет посуду, решая, ехать ли к маме или всё-таки они сами тут как-нибудь. С одной стороны, квест явно усложняется. С другой, Антон уже не вывозит, и боже поможи. С третьей стороны, “алло, мам, мы выезжаем”.

Он бросает в дорожную сумку томик “Ловцов книг”, который начал читать Арсу, и свою “Методологию восстановления и резервации заброшенных артефактов”, сгребает все охранные амулеты, по-быстрому собирает всякие мелочи вроде шнуров, наушников и прочей шушеры, берет Арса с его смешным рюкзачком в охапку и садится в машину. Порталы дело энергозатратное, довольно опасное и без всяких ловушек, и Арс всё ещё остаётся нестабильным элементом. Так что потихоньку, по старинке доберутся до маминой деревеньки. А там дача, абрикосы прям с дерева, баня вечером может быть… Тишина и благодать. Давно надо было выбраться, засел в своем доме, света белого не видел.

– А твоя мама не будет злиться, что я приехал?

– Дурак, что ли? – Антон бросает взгляд на пацана и тут же осекается. – Нет, Арсений. Мама не будет злиться.

Они покупают дыню и охапку цветочков и едут, обмениваясь дурацкими историями, наполовину выдуманными, наполовину перевранными. Смеются над какими-то глупостями, слушают Гарри Стайлза и Линду Рондстад (нет, Антону не стыдно), потом он включает аудиоверсию начатой вчера книги с телефона, и весь оставшийся путь проходит под рассказ о волшебном баре в Вильнюсе, воскресшем парне, приносящей удачу плечистой женщине, похожей одновременно и на ангела, и на начальницу женской колонии (при этом ангел явно мщения, а начальница – “нормальная тетка, вполне можно иметь дело”). В общем, доезжают с удовольствием и без приключений.

Мама по случаю приезда делает борщ (у Антона желудок мученически сворачивается в трубу, когда он слышит его запах. Умирающего артефактолога спасет только глоток этой амброзии). Целует его в обе щеки, обнимая так крепко и так нежно, что сразу вспоминается, зачем вообще жить на белом свете. Арсений боязненно мнется в стороне, вцепившись в рюкзак до побеления костяшек, пока Шаст едва ли не силой тянет его знакомиться.

– Мам, это Арсений. Мой… друг, – мальчонок выглядит так затравленно, словно готов чуть что сорваться и бежать не разбирая дороги. И мама глядит отчего-то очень понимающе и ласково, так, что Шаст снова начинает думать мысли (а это опасное состояние, он старается этого избегать, как может).

Арс даёт ей себя обнять, но глазами при этом напуганно не отлипает от Антона, будто его сейчас пытать будут. Совсем беда… Может, не надо было привозить сюда пацаненка, раз уж он привык к дому. Лишний стресс получается….

Дома хорошо. Родные стены успокаивают лучше, чем все транквилизаторы и эйфоретики мира. После ужина они немного разговаривают с мамой, пока Арс обустраивается в антоновой комнате. Решили ночевать вместе, потому что вроде как привычно уже. Мама вопросов про пацана не задаёт, просто принимает тот факт, что сейчас он рядом с сыном, и, значит, так надо. Антон ей за это безумно благодарен.

– Я затоплю баню, Антошенька.

Мама треплет его по вихрам, сжимая напоследок плечо, и уходит, пока Шаст приводит в порядок стол после обеда.

Арс дожидается его, стоя у порога и глядя на него своими огромными светлыми глазищами.

– Всё подслушал, чертёнок? – кажется, удается даже смутить этого разбойника. Следует кивок, и Шаст мягко усмехается. – Много узнал?

– Тебя любят.

Антон кивает. А потом сгребает это недоразумение в охапку, с лёгкостью поднимая дай боже сорок килограмм. Арсений верещит и отбивается, хватается за футболку, как кот, которого пытаются отодрать от дивана, визжит, когда Шаст дует ему в живот, и вцепляется всеми руками, пряча лицо в солнечном сплетении, когда его наконец ставят на ноги.

– Тебя тоже.

– Правда?

– Кривда, – Антон крепче обнимает паренька, потом садится на корточки, подхватывая того под бедра, – держись.

Так и идут вершить великие дела.

Арсений виснет на нём обезьянкой, радостно улыбаясь во весь рот. Таким макаром они умудряются поменять лампочку в прихожей (чуть не упав), притащить новый настил для теплицы (апчхии, тьма его задери!), потом совместными усилиями углубляют дренаж в огороде и чистят крышу и чердак от мха (“ого, Антон, как красиво… Точно надо его убирать?”). Шаст с опаской смотрит, как Арс замахивается топором на деревянный ящик, надеясь порубить тот на дрова. Но у пацана на удивление всё получается. Когда Антон берется выкорчевывать разросшиеся заросли шиповника, баня оказывается готовой. Мама идёт первой (как фанатка адского пекла по их совместной шутке), так что он ещё возится с лопатой под щебетание Арса, рассказывающего, какие красивые наряды он видел в детстве по телевизору у балерунов.

К вечеру Антон успевает и устать, и извозиться в пыли, так что баня оказывается как нельзя кстати.

Арсений идти туда в одиночку отказывается. Прицепляется репейником даже после полного инструктажа по использованию всех ковшиков-веников-кранов, и после недолгих переговоров (“Антон, в бане живут морокуны, я в книге читал! Я не пойду без тебя!”) Шаст всё-таки экипирует их полотенцами, чистой одеждой и сланцами, и они выдвигаются в боевой поход.

В конце-концов оставлять паренька одного в самом деле не хочется. Надышится хвоей с непривычки, в приходе увидит своих морокунов, и убеждай его потом, что всё в порядке.

Баня еще хорошо горячая, так что пацаненок выбегает подышать в предбанник каждые пять минут, пока Антон жойско откисает. Хочется разжижиться и никогда не собираться в человека обратно, что он успешно и начинает делать. Арсений же, когда возвращается, садится всё ближе, пока не оказывается совсем под бочком, делая вид, что так и было изначально. Расплющенный жаром Шаст мягко укладывает одну руку на острые плечи, и в этот раз мальчонок держится как будто даже не пять, а целых семь минут.

– Устал? – активное отрицательное мотание головой. – Ну погнали мыться, что ли, пока совсем тут не раскиселились.

Антон сам выходит подышать, потом они набирают два тазика чистой воды, в один из которых лягушонок помешается чуть ли не по самые уши.

– Никаких морокунов нет, потому что нас двое. Они не могут сразу двоих одолеть, а когда человек один, то легко засыпает под банным мороком, дышит углекислым газом и отравливается. Отравли.. отравляется.

– Ишь какой умный, – Шаст вспенивает гель на мягкой детской мочалке, – чего тогда маму мою пустил одну?

– Она опытная, её все морокуны знают давно, – Арсений отмахивается, словно чушь услышал какую-то. – Они только неподготовленных усыпляют.

Вот оно как. Антон осторожно начинает водить мочалкой по детской спине, усыпанной крошевом родинок. Он знает, что ни в одном фольклоре морокуны не связаны с банями. И догадывается, что лягушонку отчаянно не хватает тактильности, попросить о которой тот не может, так что воровато крадёт ее всеми возможными способами. Антон не слепой и не идиот, так что максимально бережно вытягивает чужие лапки, мягко держа за ладошки и проходясь со всех сторон травянисто пахнущей пеной. Старается не разрывать контакт, даже когда споласкивает мочалку и мылит её заново. Держит ладонь в половину мальчишечьей спины между лопаток, пока моет ему торс, и просит держаться за него, когда приступает к ногам.

– Вот так, хороший. Такой ты у меня молодчина.

Арсений таращится на него неверяще, прежде чем снова убежать в предбанник. Пока его нет, Антон успевает помыться сам, даже начинает мыть голову. Они вместе меняют воду в тазиках – честно, он не видит в них никакого смысла, после того как провел сюда полноценный водопровод и они с мамой перестали вести воду в бидоны по шлангу с самого дома. Но вайб эти железяки всё-таки создают, так что стоят тут, блестят своими эмалированными поверхностями. Пусть стоят.

Как минимум, на одном из них смешная собака нарисована.

– Порядок? – мальчишка кивает, отфыркиваясь от стекающей с волос воды, и Шаст усаживается рядом, начиная распределять по чуть волнующимся прядкам шампунь. – На самом деле, был тут один морокун лет десять назад. Только я его в капкан для нежити поймал.

Арсений мычит, мол, продолжай, так что Антон рассказывает:

– Я ведь не просто так артефактолог. В детстве моего кота утащил какой-то голодный полуночник. Я так расстроился, что решил, что научусь защищать себя и всех, кого люблю, – это, кстати, чистая правда.

Арсений сидит, не двигаясь и покорно принимая лёгкие массажные движения у кожи головы.

– Так я и стал изучать всякие охранные заклинания. Мне лет пятнадцать было.

– Ого.

– Угу.

Они смывают мыльную пену вначале в тазу, потом прям под краном. Арсений снова фырчит ежом и жмурит глаза, боясь попадания воды, на что Антон только улыбается и как может ограждает его лицо ладонью.

Пока Шаст занимается собственными волосами, Арсений рассказывает, что стал профессором, потому что дедушка был профессором, что у соседа была кошка, которая часто гуляла, и тогда он ее гладил, даже если она была пыльной, но потом это увидела мама и запретила ему, потому что уличные кошки больные и блохастые. Арсений как-то сникает, когда он вспоминает, и неясно, то ли это какой-то процесс загрузки новых воспоминаний, то ли ему просто не нравится, что выдает память. Шаст замачивает веник в горячей воде и сразу же, не давая ему настояться, легонько шлёпает паренька по икрам, выдергивая того из сумрака мыслей.

– Ай!

– Бэй, – шутливо глядит на него, мол, как тебе? – Попаришь меня?

Тот соглашается, жуя губу. Они всё-таки дают венику пропитаться влагой, Антон кряхтя раскладывается на скамейке, и Арсений, стараясь так, что высовывается язык, всеми своими мощами лупасит Шаста по спине и ногам (впрочем, Шаст эти мощи ощущает как лёгкую щекотку, о чем пацану тактично не сообщает). Но даже так – хорошо.

Из бани они вываливаются разгоряченные и абсолютно собой довольные.

Арсений, закутанный гусеничкой в огромное полотенце, убегает в их комнату и разваливается на кровати звездой, размазанный перепадом температур. Баня будто прибавляет жизненных сил, и Шаст ощущает в себе силы сворачивать горы, но тоже падает на разложенный на полу матрас, вдыхая запах чистого постельного белья. Благодать.

Спят они оба как убитые.

Наутро Арсений снова оказывается у него под боком.

***

Самое злое зло в этом мире – просыпаться, когда ты к этому не готов. Будильники вообще главный враг рода человеческого. Все самые опасные артефакты мира не сгубили столько людей, сколько необходимость вставать рано, Антон в этом уверен.

Впрочем, в этот раз виноват не бездушный механизм, который хоть и злое зло, но хотя бы подчиняется твоей воле. Виноват человек, которого Антон искренне считает другом! Тьма его задери.

В трубке радостный голос Серёжи, не догадывающегося обо всех проклятиях, летящих в его сторону, радостно сообщает, что вечером прилетает Оксана, и если он хочет, то можно сплавить пацана в надёжные женские руки. Хочется рявкнуть, куда тот может деть эти самые руки, но рядышком тихо посапывают, пуская ниточку слюны на подушку, так что все крики и разбирательства откладываются.

Чтоб ему там на своих симпозиумах… Серый, видимо, списывает всё невнятное мычание на усталость и обещает сейчас же скинуть Оксанин адрес и телефон.

Ужас осознания подкрадывается незаметно: они всего несколько дней пробыли рядом, а Шаст уже готов держать крепостную оборону, хотя никто и не нападает. Никого никуда везти он, конечно, не планирует. То ли перфекционизм проснулся под сраку лет, то ли обострённая ответственность за это бледное недоразумение, но не-а, нихренашечки, всё, теперь это кощейское сокровище охраняет самый жадный дракон во вселенной. Оксана, поглядите-ка. Да и он и сам отличная Оксана. Мать. Пать. Брать. Короче, сами с усами. Оторви пацана от очередного временного опекуна – и его психика вообще с ума сойдёт. Не дело это.

На кухню он выползает взъерошенный и невыспавшийся. Мама смеётся и ставит чайник, пока Антон клюёт носом в стол.

– Если он будет расти по два-три года в день, ему понадобится ещё две недели. И профессор снова будет в строю, – чашка чая его бубнёж покорно принимает, испуская горячий пар. – И он пойдёт по своим умным профессорским делам. У него, оказывается, изданные книги есть, прикинь? Что-то там про какие-то составы, влияние семо-квази-психо-чего-то там. Я даже точно не уверен, что он преподаёт.

Мама слушает, не прерывая его речь.

– Он вообще жесть. Такой… – Антон поднимает на неё глаза, складывая ладошки вместе лодочками. – Маленький. Как он там в своем университете? Докторскую защищает.

Они одновременно улыбаются, подумав про колбасу.

– Бегает своими ножками-палочками по коридорам, глядит синими глазищами на студентов. И нос этот его располовиненный.

– Он взрослый, дорогой, – мягко произносит мама.

Антон со стоном роняет голову на стол.

– Я знаю, что ты чувствуешь. И это не исчезнет, когда он вырастет.

Она снова улыбается слишком понимающе, и Шаст с ужасом ловит какую-то мысль на краю сознания, но, как говорится, он убегал быстрее.

– Всё будет хорошо, сладкий.

От родного голоса становится спокойнее, так что чай он уже допивает как подобие человека, а не как инфернальная сущность гномика.

Арсений спит долго. Антон, решивший, что психика восстанавливается от того, что в очередной раз не дала ёбу, его не трогает, доделывая в огороде то, что осталось со вчерашнего дня. Днём они с Арсом сгребают свои хилые пожитки, прощаются с тёть Майей, обещают приехать ещё , Шаст забирает всученные закрутки-соленья-варенья, и под всё тот же кантри-рок (тейк ми хоооум, ту зэ плееейс я белооонг) они улепётывают назад. Арсению четырнадцать, и он как будто становится на порядок серьезнее. Или, к чему больше склоняется Антон, это снова видимость, как было с пятилетним возрастом. Дома он забирает Антонов старый плеер и уходит гулять, обещая быть на связи.

Отпускать его страшновато, но Арсу уже четырнадцать, и практически безвылазно находиться рядом с другим, тем более малознакомым, человеком правда может ощущаться тяжело. Так что Антон настраивает связь на тоненькой цепочке, призванной сообщить ему местоположение пацана, если тот попадёт в беду, и отпускает.

Внезапно одинокая квартира практически осязаемо гудит тишиной на малых герцах. Антон стоит посреди комнаты в компании пирата и полицейского-сосиски, довольно глупо залипает в стену и в конце концов решает взяться за работу. Всё равно делать нечего, а заказы простаивают. Странно даже, что за эти дни никто новый не приходил. Амулеты начиняются под завязку магией, подогреваемой Антоновыми смешанными чувствами: ещё неделю назад он и представить не мог, что в его жизни появится какой-то ребёнок. Подросток уже получается. Ещё пара дней – и ему стукнет двадцать, а там уже и в универ возвращаться можно. Не преподавать, конечно, но всё равно знания какие-то точно вспомнятся.

И всё. Конец истории.

Антон проваливается в артефакты, чтобы прекратить думать, не замечая хода времени и погружаясь в своей персональный вакуум. Внешний мир практически перестает существовать. Монотонно гудит настольная лампа, периодически умиротворяюще клацают плоскогубцы и резцы. Один заговоренный кинжал. Серьги, закрывающие ментал от прощупывания. Боевые шпильки с усугублением ранения.

Начинает темнеть.

Арсений возвращается, когда Шаст уже сам вываливается с изнанки, встаёт, гремя конечностями и осознавая себя телом из плоти и крови, и они стоят и пялятся друг на друга, как инопланетяне.

Арсений.. пиздец.

На Арсении рваные джинсы и белая майка (уходил он точно в другом), зелёная прядка в тёмных подстриженных волосах и проколотая бровь.

Черт. Красиво.

– Тебе.. идёт, – голос хрипит спустя часы молчания. – Очень красиво.

Тот вдруг счастливо улыбается и оттаивает, превращаясь в уже знакомого лягушонка.

– Спасибо! – крутится вокруг своей оси, демонстрируя (явно от слова “демон”) цепи на шлевках, низкую посадку и кислотно зелёные кеды. – Мне тоже нравится.

– Самое главное. Кхм.

Арс со скоростью пылесоса уплетает наскоро пожаренную картошечку, рассказывает, что ещё хотел сделать черный маникюр, потом маникюр с котятами, потом металлик, но ему сказали, что придется долго сидеть, а он измаялся, пока только одну прядку красили, так что решил это оставить на потом. А бровь совсем не больно прокалывать. А мастер такой красивый был и модный, в чёрно-красном кимоно, как у самурая, это он ему сказал, что рваные джинсы Арсению подойдут по стилю. Тут Арс бросает на него цепкий взгляд, значение которого Антон расшифровать не может, и будто ждёт комментария, так что Шаст соглашается с мастером, радуется, что Арсению самому нравится, что мастер был красивый, что маникюр не случился, что прокол случился, короче просто радуется за егозу, которому осознание собственной красоты очень-очень идёт на пользу.

– И вот тогда я, короче, решил, что всё, и пошел домой, – на одном дыхании заканчивает свою тираду подросток, залпом выпивая кружку чая. – Очень вкусно, Антон! Спасибо!

Арсений своим несломавшимся голосом почти кричит ему в ухо, явно взбудораженный всеми событиями дня, и уносится в комнату, пока Шаст заканчивает на кухне, улыбаясь самому себе. Кажется, открыт рецепт счастья тинейджеров.

Цепи, эксперименты со стилем, маникюр с котятами…

Когда Антон возвращается, Арсений валяется на его кровати с книжкой в руках. Шаст косится на арсову кровать, в которой тот спал, ещё будучи десятилетним, тут же увеличивая ее в размерах до своей собственной.

– Почитаешь мне?

Арсений глядит удивлённо, чуть закусывает губу и кивает, пока Антон устраивается у подножия собственной оккупированной кровати. Арсова рука тут же зарывается в макушку, почесывая его как пушистого пса. Тот прокашливается и устраивается поудобнее, чтобы полноценно гладить Шаста по голове.

– Слухи о том, что Ловцы – любители приключений, немного преувеличены. То есть они-то, конечно, любители. Но не всех подряд…

Антон, сморённый монотонной работой, уже через четверть часа не открывает веки и едва ли не похрапывает, после чего уползает на арсеньеву кровать, пока ещё может, и почти сразу же вырубается.