4/5
soniiВсю следующую неделю Тити не находил себе места. Он пытался подобраться к Пору, приносил ему еду в комнату, пробовал заговорить, но брат стал ещё более закрытым. Пор почти перестал выходить даже в туалет, отсиживаясь в своей комнате.
Отец Тити заметил, что с сыном что-то не так, но списал это на переходный возраст и ревность к новой семье. Он лишь похлопал Тити по плечу и сказал: «Не дави на него, парень просто привыкает». А мать Пора вела себя так, будто её сына вовсе не существовало. Она смотрела сквозь него, а если он попадался ей на глаза, то получал короткий, злобный взгляд, от которого внутри все обрывалось, а страх и ненависть накатывали новой волной.
Тити видел, как она проходит мимо комнаты Пора и даже не смотрит на дверь. Как она наливает чай только себе и своему новому мужу. Как покупает продукты, не спрашивая, что нужно сыну. И в этот момент Тити впервые почувствовал не просто жалость, а настоящую, горячую злость. На эту женщину. На отца, который не видит. На весь этот чёртов мир, который позволил одному человеку так страдать.
В пятницу вечером Тити не выдержал. Он снова зашёл в твиттер Пора и увидел новый пост.
Сердце Тити оборвалось. Он подскочил с кровати, пулей вылетел в коридор и, не стучась, ворвался в комнату Пора.
В комнате было темно. Только свет от луны оставлял бледно подсвечннную дорожку. Пахло металлом — резко, тошнотворно. Тити включил большой свет и застыл.
Пор сидел на полу у стены, поджав под себя ноги. Он был без кофты. В одной старой, мятой футболке с коротким рукавом. И Тити увидел всё.
Руки Пора были покрыты сеткой порезов — старых, заживших, и свежих, уродливых, больших, продольных. Они густо сочились кровью, капая на светлый пол, образуя лужи крови. Рядом валялось лезвие от канцелярского ножа, испачканное в тёмной жидкости. Рядом телефон, подсвеченный лентой твиттера.
Пор поднял голову. Глаза у него были пустые, почти стеклянные. Он выглядел так, будто умер уже давно, и только тело так по-глупому продолжало существовать и болеть.
— Зачем ты пришёл? — спросил он тихо, прерывисто дыша, без эмоций. — Я же просил.
— Пор... — Тити подлетел к нему, опустился на корточки. Голос и руки его дрожали. — Что ты наделал?
— То, что должен был, — ответил Пор, слабо улыбнувшись. Он посмотрел на свои руки, на порезы.
— Ты истекаешь кровью, — прошептал Тити. Пор дёрнулся, отодвинулся, вжимаясь спиной в стену.
— Не трогай меня. Ты испачкаешься.
— Мне плевать!
— А мне нет! — вдруг выкрикнул Пор, и в голосе его прорвалась настоящая, дикая боль. — Я грязный, Тити. Ты не понимаешь. Я гнилой. Во мне нет ничего хорошего. Моя мать ненавидит меня за то, что я разрушил ей жизнь, мой отец... он сделал со мной такое, о чем я даже думать не могу, чтобы не вырвало. Я не могу это больше выносить, Тити.
Он закрыл лицо руками. Плечи его задрожали, и Тити услышал всхлип. Сначала тихий, потом громче. Пор плакал впервые за много лет, отрывисто, болезненно, как плачут маленькие дети. Как плакал шестилетний Пор, когда ему делал больно самый близкий и родной человек.
Тити не выдержал. Он пододвинулся ближе, оторвал руки Пора от лица и обнял его крепко, прижимая к себе. Он думал только о том, что сейчас держит в руках человека, который не хочет больше бороться с жизнью. Поэтому Тити должен был держать его крепко, чтобы тот не ушел.
— Ты не грязный, — сказал Тити, прижимая его голову к своей груди. — Ты тот, кого никогда не слышали. Тот, кто слишком долго был один. Кому никто не сказал, что его любят, что он и его жизнь ценны. Ты просто сломанный. А всё сломанное можно починить. Главное, чтобы рядом был тот, кто готов взяться за сложный случай. И я готов. Готов ради тебя.
Пор не сопротивлялся. Он вцепился в футболку Тити, как утопающий в спасательный круг, и плакал, вздрагивая всем телом. А Тити гладил его по голове, по мокрым от слез щекам, тихо шептал на ухо, что больше не оставит его одного.
Потом Тити аккуратно взял Пора на руки. Тот был лёгкий, почти невесомый. Тити вынес его в коридор, закрыл дверь спальни и вызвал скорую.
Он просидел в больнице всю ночь. Утром, когда Пор открыл глаза, первое, что он увидел, было лицо Тити: заплаканное, но улыбающееся.
— Ты дурак, — прошептал Тити. — Я не позволю тебе уйти.
Пор слабо улыбнулся. И в его пустых глазах впервые за долгое время мелькнул лучик чего-то тёплого, похожего на надежду.