4 глава. О грозе

Всё с чего-то начинается и чем-то заканчивается. Вечных вещей не существует, и это придает им ценность. Они становятся уникальными, единственными в своем роде и запоминающимися. Что лучше — жвачка с бесконечным вкусом или с ярким, но на пару минут? Каждый выбирает своё, и большинство отдаст предпочтение второму варианту. Или это Федор так думал, потому что был сам в этом уверен.

В конце концов, прикосновение затягивается на непозволительно долгие пару минут. Федор с силой отталкивает от себя Николая, и тот падает назад, ударяясь о пол спиной. Не понимает, почему, но замешательство сменяется эмоциями, и он вскакивает на ноги, дергая Достоевского за ворот его дорогого халата на себя. Кажется, это халат Михаила Константиновича. Или они просто так похожи?

— Федя, какого хера ты творишь?! Что я тебе сделал?! — он чувствует, как злость переполняет. Как помутняется рассудок и щиплет глаза от раздражения и подскочившего давления. Выдохнуть совсем не выходит, и если не выйдет дальше, ничем хорошим это не кончится. Он злится, и ему обидно: с ним опять обошлись как с челядью.

Но Достоевский словно закрылся стеной. Заперся на сотню замков изнутри, крепко-накрепко. «На грани истерики», — думает Николай, и будь он проклят, если не прав сейчас, потому что Федор никогда не прячется просто так.

И это правда. Следом за своей мыслью Николай получает пощечину. От удара в ушах немного звенит, а щека горит, как будто изнутри. Но он не спешит останавливаться и, не подумав, почти рефлекторно заносит руку и бьет Федора в челюсть. Тот падает обратно на стул и опрокидывается назад с неприятным грохотом. Всё-таки деревянные полы помягче для падений, надо было класть их, а не эту дурацкую плитку, об которую мало того что биться больно, так еще и скользкая.

Треск сломавшейся ножки стула как-то сам собой отрезвляет, приводит в чувства и заставляет взять себя в руки. Николай отпускает злость. Федор прав — он всегда таким был, с чего бы ему меняться, да и ради кого, ради садовника, друга детства? Очень смешно. Да и он тот еще баран. Его жене, видимо, не очень повезет.

Николай подходит к Федору и протягивает ему руку. Молчит, потому что извиняться сейчас абсолютно нет смысла — это ничего не изменит, он уже сделал ситуацию хуже, но впервые ему почему-то совсем не стыдно за свои действия. Может, это и значит делать правильный выбор?

Достоевский шлепает его по руке и встает сам, держась за лицо, которое с одной стороны сильно покраснело. Сломать ему ничего не сломали, зато раскраска будет красивой. Еще и губу Николай ему разбил. Метко. Он слизнул кровь с губы, отворачиваясь.

— Я тебе не груша. Если хочешь подраться — сходи в деревню, там куча пьяных уродов шастает, повеселишься. — Федор утирает лицо тыльной стороной ладони и, придерживаясь за столешницу, отворачивается.

Дождь за окном и не думает заканчиваться. Тучи становятся только чернее, и обычный осенний ливень превращается в полноценную грозу со всеми вытекающими. И вспышки, и звуки — настоящее природное световое шоу. У Коли очень чешется язык пошутить, что у них сейчас тоже была «гроза», но он предусмотрительно молчит. Правда, не долго. Взгляд сам собой падает на горбинку Федора, а это ведь тоже его рук дело.

— Я не хотел тебя сильно бить, прости…

— А знаешь, ты никогда не хочешь, Коля. Ты сначала делаешь какую-то гадость, а потом «я не хотел». Слово «прости» не панацея. Пора исправлять свои ошибки, а не творить новые сверху к старым.

Стены кухни освещаются молнией, сверкающей за окном. Вспышки яркие и короткие, а за ними следуют звуки грома, раздирающего на двое небо и воздух. Гром всегда разный: иногда кажется, будто это звук от треска падающего ствола дерева, а иногда это больше похоже на взрыв. Порою даже на салют или рассыпающийся дешевый пластик.

— Но ты же тоже…

— То есть я самый плохой? Удобно ты устроился.

Неприятно.

— Нет, я не об этом, просто… — и его снова перебивают. Но уже не чтобы ранить, а чтобы отпустить, оставив за собой последнее слово.

— Заканчивай. Или неси йод и что-то обезболивающее, или ночуй сегодня в пристройке. Я устал.

И это капитуляция. Не безоговорочная, но капитуляция.

Да. Он точно всегда был таким.

***

Детство — самая простая и одновременно сложная пора в жизни человека, если речь о взаимоотношениях. Дети особо не умеют говорить друг с другом, слишком эмоциональны, неопытны и банальны. И это влечет за собой массу проблем.

Федор зиму обожает. Ему уже пятнадцать, и даже будучи вредным подростком, зима и игры на улице — неотъемлемая часть года. Снеговики, снежки, санки, лыжи, ледянки, коньки и многое другое — что только нельзя сделать из снега и придумать из этого увлекательную игру. И это если не обсуждать зимние праздники, которые тоже радуют детей всех возрастов, да и не только их — взрослые всегда тоже в деле.

Коля и Федя не были исключением. Коля, конечно, фанатом зимы не был, но от игр не отказывался. В основном они строили снежные крепости. И конечно же занимались этим именно в те дни, когда снег был достаточно рыхлым. Весь огромный сад поместья превращался в их поле боя. Крепости, окопы, даже целые блиндажи — чего они только не строили вместе, а иногда в игре участвовали и ребятишки из деревни.

Зимой, раз в неделю, Михаил Константинович открывал ворота поместья для детей из близлежащей деревни. Все семьи, жившие там, он знал лично, так что всё было максимально безопасно, но и дополнительной охраной своего сына, конечно, не пренебрегал никогда. При входе всегда проводился досмотр.

В итоге игры в снежную войнушку превращались в настоящие баталии, а взрослые болели за те детские команды, которые нравились им больше. Эти мини-соревнования приносили много смеха и радости всем, ну и напоследок родители были спокойны за выходные, проведенные с пользой и на свежем воздухе, без техники и интернета.

Компания для игры у Коли и Федора была разношерстная. Кто-то очень даже нормальный, а кто-то не совсем. Ребята вступали в подростковый возраст, родителям было с ними всё сложнее, и количество ссор увеличивалось в геометрической прогрессии. В отличие от Коли, Федор к своим родителям настроен был негативно и не терял момента, чтобы пока его не слышат, вкинуть неприятную шутку о них, как и многие ребята из их крутой компании. А Николай относился к этому скептически, но не говорил ничего, пока это не задевало его собственную семью.

— Эй, Коля! А че это ты о своих не говоришь никогда? — Николая звал здоровый парень — Витя. Он самый крепкий на словцо и что-то вроде заводилы для остальных ребят.

— Мне нечего о них говорить. Они просто хорошие. — Коля пожал плечами и сел рядом с Федором.

Вся компания пряталась в одном из снежных окопов. Погода была промозглая, но не настолько холодная, поэтому и снег сегодня отлично лепился. Хороший день для боев.

— Так не бывает. Ну неужели и мать не шалава, и отец не пидорас?

— Не надо так говорить о моей семье. У меня все нормальные. Если вам с семьями не повезло, не значит, что у всех так. — Коля сжал руки в кулаки, но продолжил сидеть смирно. На драку нарываться не хотелось, однако вмазать уроду он был не против.

— Да ладно тебе, Коль. А если я что-то такое скажу? — Федор положил руку ему на плечо, улыбаясь. — В конце концов это просто шутки, что такого?

— Это и тебя касается, Федя.

— Да брось, что ты мне сделаешь?

— Федь, не надо, пожалуйста.

— Твоя мать шлю…

Ответом послужил кулак, прилетевший Федору аккурат в нос. Аристократичный тонкий нос, семейная черта Достоевских. Он зажал лицо руками, скорчившись от боли.

— Ты совсем с ума сошел? Ты что творишь?!

— Я тебя предупреждал.

Из раненого носа хлынула кровь. Голова у Федора закружилась, и он упал на снег, заливая красной жидкостью всё вокруг. Потерял сознание от болевого шока.

— Федя! Федор! Что стоите, помогайте, надо вытащить его отсюда!

***

В камине трещат горящие поленья, освещая просторный, но безумно пустой зал, в котором, кажется, уютнее в сто раз благодаря огню. Дождь всё еще не стих, но гроза уже отступила, оставляя позади лишь стойкий запах озона, проникающий в открытые окна. В комнате тепло, но неловко, от этого кажется, что изнутри идет навязчивый холодок. Может, потому что горящий камин осенним вечером напоминает о семейных собраниях из детства, а может, это связано с чем-то другим.

— Федь, не вертись, пожалуйста, я не могу сделать тебе сеточку на губе ровную… — Николай сидит перед Федором на диване с йодом и ватной палочкой. Заглаживает свою вину, как может. Каждый раз невольно поглядывает на его нос с задумчивым выражением лица. Ну, на его вкус, этот лучше прошлого.

— Мне больно.

— Потерпи, давай подую? — Николай слегка приближается к его лицу, обдувая раненую губу, однако Федор отстраняется.

— Не надо, Коль.

— Тогда давай намажу и всё. Быстрее начну — быстрее закончу.

Он тянется ватной палочкой к Федору, осторожно водит по месту рассечения. Почти невесомо, но Достоевский всё равно стискивает зубы. Неприятно. А Коле, на удивление, всё еще толком не стыдно. Обмакивает палочку еще раз в пузырек и теперь рисует ровную сеточку на уже опухшей от удара щеке. Завтра точно будет синяк, а под глазом может и целый фингал. Хочется поиграть в этих клетках в крестики-нолики, но Коля себя сдерживает. По крайней мере сейчас совсем не время.

Полено раскололось.

— Закончил?

— Да, всё.

Федор коротко кивнул и встал. Поясницу сразу же свело, от чего он поморщился, схватившись за спину.

— Давай там тоже намажу, йод снимет воспаление… а завтра в аптеку съезжу за нормальными лекарствами. Кто ж знал, что у тебя пустая аптечка…

— Может, не надо? Зачем там-то…

— Просто чтобы было не так плохо. Давай, снимай халат.

Неохотно, но всё же Федор садится обратно на диван. Поворачивается спиной и снимает халат. Он плавно спадает и с плеч вниз. На пояснице действительно красуется еще одно уже опухшее место, темнеющее от удара. Коля и там рисует решетку — ровную, красивую, и мысленно хвалит себя. А на учебе ни одной линии без линейки нарисовать не мог…

Взглядом невольно цепляет копчик, который неожиданно тоже оказался неприкрытым. У Федора он заметный, выпуклый, покрыт темным пушком, и это как-то странно манит Николая прикоснуться. Быстрее, чем соображает, Коля касается выступающей через кожу косточки. Волоски мягкие, а вот кожа там грубоватая, сама кость неестественно торчащая. Федор дергается и резко надевает халат.

— Всё?

— А… да.

— Ладно, я спать.

— Мне вернуться?

— Как хочешь, можешь остаться. — Федор пожимает плечами и идет к массивной дубовой лестнице. Его фигура на фоне нее всегда кажется еще более величественной. Этот человек даже в халате выглядит как граф с картины, может, века девятнадцатого. — Но тогда идем со мной спать сейчас. Камин потушить не забудь.

— Я думал ты…

— Могу передумать. — Этот тон уже не снисходительный. Мягкий, дружеский. Его простили, и Николай это чувствует. Наконец тепло становится повсюду.

— Понял, иду!