[4: ЗАВОДИ МЕНЯ]

Сон Чжэ Юн стоял перед выбранным Малкольмом рестораном в центре города, подняв взгляд на яркую неоновую вывеску и отчаянно желая выкурить ещё одну сигарету.

«Ешь, Готовь, Пой» — гласила вывеска рядом с неоновым контуром дымящегося хот-пота. Сон Чжэ Юн застонал.

— ...Это ужасная игра слов с «Ешь, Молись, Люби»?

— Это лучший ресторан хот-пота в Балтиморе, — сказал Малкольм почти с гордостью; его ухмылка сверкнула на фоне бороды. — И, в качестве бонуса, возможно, третий худший караоке-бар в Балтиморе.

— Я заметил, — процедил Сон Чжэ Юн, пытаясь перекрыть истошное исполнение «What Is Love», доносившееся из окон. — За что ты меня наказываешь?

Ухмылка Малкольма стала почти хищной.

— Я не наказываю. Твоя сестра сказала, что хочет китайской кухни на ужин, и это место хорошее.

— Я тебе не верю, — прорычал Сон Чжэ Юн.

Малкольм поднял обе руки.

— Я невиновен.

— Я тебе не верю, — вставила Сон Чжа.

— ...Почему все всегда нападают на меня? — вздохнул Малкольм и поманил их за собой коротким самоуверенным кивком, совершенно в его духе. — Пошли.

Они представляли собой довольно разношёрстную компанию, когда вошли в ресторан: стильно одетая девушка-подросток, утонувшая в мужском пиджаке; Малкольм, выглядевший как профессор, которым когда-то был, — в хорошо сидящих джинсах и полосатом пиджаке; и Сон Чжэ Юн, всё ещё помятый, в кожаных штанах, совершенно не вязавшихся с остальным нарядом, и рубашке Малкольма... Только сейчас он заметил, что пуговицы застёгнуты криво. 

Он прочистил горло и незаметно перезастегнул пуговицы, прячась за массивной фигурой Малкольма, пока тот заказывал столик на троих с той лёгкой, обаятельной улыбкой, которая могла очаровать кого угодно.

Похоже, Сон Чжа он тоже очаровал, потому что она буквально повисла у него на руке, когда их проводили за столик, расположенный слишком близко к сцене для комфорта Сон Чжэ Юна. Девушка наверху сейчас откровенно убивала песню Нины Симон.

Если Малкольм выбрал этот ресторан в надежде, что Сон Чжэ Юн настолько оскорбится, что решит лечить раздражение пением, его ждало разочарование. Сон Чжэ Юну хватило этого ещё в реабилитационном центре.

Этот день.

Этот грёбаный день.

Когда он проснулся сегодня утром, где-то глубоко внутри он тайно надеялся, что сможет почувствовать хоть что-нибудь — с любой интенсивностью. Хотя бы проблеск света, пробивающийся сквозь тёмное одеяло оцепенения и инстинкта самосохранения, которым он укрылся, защищаясь от собственного внутреннего разрушения. Но после последних нескольких часов он почти был готов вернуть эту оцепенелую тьму: его протащили через весь эмоциональный спектр за какие-то несколько часов, и теперь он всё ещё чувствовал себя котом, сунувшим хвост в электрическую розетку.

Но по крайней мере его сестра была в порядке.

И даже если он был взвинчен и на грани...

Тяга пока утихла.

Он обмяк на стуле и очень старательно не смотрел, как его младшая сестра флиртует с его парнем, пока Малкольм слушал её с откровенно добродушной снисходительностью — не поддаваясь на провокации, но уделяя Сон Чже всё своё внимание. Малкольм был таким всегда, кажется, даже не осознавая этого. Он каким-то образом всегда знал, что нужно людям, не переступая их границ, и сейчас Сон Чже явно было нужно чувствовать, что всё внимание принадлежит ей.

Сон Чжэ Юн просто вспомнил, когда этим «кем-то» был он.

Но она была права.

Он сам ушёл от семьи и во многих смыслах отгородил её от себя.

Под столом Малкольм коснулся его ноги своей и поймал его взгляд. Тёплая, забавляющаяся улыбка, которую он дарил Сон Чже, смягчилась, стала нежнее — словно в этом коротком взгляде они разделили что-то без слов. Сон Чжэ Юн позволил губам дрогнуть в лёгкой улыбке, затем отвернулся, когда официант принёс огромную дымящуюся чашу с бульоном. От одного запаха уже текли слюнки, даже несмотря на дюжину других мисок с ингредиентами, расставленных вокруг и ожидающих своей очереди. Официант положил щипцы в каждую миску, затем принёс напитки и удалился с вежливым бормотанием.

Сон Чжа оживилась, чуть ли не потирая руки, разглядывая пиршество перед собой.

— Что будем класть первым? — радостно спросила она и тут же нахмурилась, когда Сон Чжэ Юн потянулся к щипцам в миске с сырыми вонтонами. — Не это!

Он нахмурился.

— Почему нет? Вонтоны в хот-поте хороши.

— Если положить вонтоны первыми, всё остальное будет на вкус как размокшие вонтоны, — твёрдо заявила она. — Сначала нужно положить говядину.

Он скривился.

— Тогда всё остальное будет на вкус как варёная говядина.

— Именно! Будет вкусно!

Он ткнул в неё пальцем.

— Ты не принимаешь решения по поводу хот-пота.

Она скрестила руки на груди.

— Малкольм сказал, что выбор за леди.

— Малкольм, — объявил сам Малкольм, потянувшись к миске со свежепромытым и разделённым удоном, — намеренно проигнорирует вас обоих и положит лапшу первой.

— Нет! — в один голос ахнули Сон Чжэ Юн и Сон Чжа.

Малкольм замер, держа руку над миской, затем медленно убрал её.

— Ладно, ладно. Малкольма переголосовали.

— Тофу, — решительно кивнула Сон Чжа. — Сначала тофу.

— Командирша, — фыркнул Сон Чжэ Юн.

Сон Чжа усмехнулась, взяла боб из другой миски и запустила в него.

— Придурок.

Он поймал боб на лету и бросил на стол.

— Знаешь, — сказал он, беря миску с обжаренным кубиками тофу и аккуратно опуская их в шипящий котелок, — что дальше?

— Креветочные пельмени! — воскликнула она, придвигая другую миску. — Они сделают тофу ещё вкуснее.

— Мне хоть слово дадут? — спросил Малкольм.

— Нет, — снова хором ответили они.

Сон Чжэ Юн поймал взгляд сестры через стол. Она опустила голову, сладко улыбнувшись, и он не смог сдержаться.

Он улыбнулся в ответ и потянулся за следующей миской.

Да.

Он скучал по семье.

Но это, прямо сейчас, тоже начинало казаться семьёй.

***

Малкольм никогда не был так рад, что он единственный ребёнок в семье.

Но он всё же задавался вопросом, каково это — расти рядом с человеком, который знает тебя так хорошо, что почти становится твоей второй половиной, и при этом остаётся совершенно отдельной личностью — одновременно твоим отражением и твоей противоположностью. Столько общих шуток, маленьких секретов, старых историй, в которых он не понимал ни слова... и ему было всё равно.

Потому что Сон Чжэ Юн снова улыбался.

Между тем, как он чуть не испортил их хот-пот, бросаясь едой в сестру, и едва успевал поймать кусочки, прежде чем те падали в котелок, Малкольм только успевал смеяться.

Разница в Сон Чжэ Юне, когда рядом была Сон Чжа, была как день и ночь по сравнению с тем, каким он был сегодня утром. И теперь Малкольму позволяли заглянуть в человека, которым Юн был до того, как жизнь сжала его в железном кулаке и давила до тех пор, пока трещины не расползлись, а края не начали осыпаться.

Саркастичный, остроумный, легко смеющийся и ещё быстрее переходящий в поддразнивание, он с сестрой перебрасывался колкостями, но в каждом остром слове не было яда — только привязанность. Малкольму нравилось просто наблюдать за ними, делить с ними дымящийся котелок, но время от времени он сам оказывался втянут в их перепалку и, смеясь, поднимал руки в знак капитуляции.

Он не знал, почему от этого так сжимается грудь. Почему ему так хорошо.

Возможно, просто потому, что это был Сон Чжэ Юн, а Малкольм был по уши влюблён в каждую новую его грань, которую ему удавалось увидеть.

Но когда они все откинулись на спинки стульев, почти постанывая от сытости, Сон Чжа перевела хитрый взгляд с Малкольма на брата и обратно.

— Так... ты знаешь, что Сон Чжэ Юн поёт, Малкольм?

— Заткнись, — прошипел Сон Чжэ Юн.

Малкольм усмехнулся.

— Знаю. Более того, мы даже любим одну и ту же музыку.

— Значит, ты либо очень любишь Леди Гагу, либо очень любишь музыку для стариков, — сказала Сон Чжа.

— По второму пункту признаю себя виновным, — ответил Малкольм. — А ты сегодня собираешься петь, Сон Чжа?

— Только если Сон Чжэ Юн споёт со мной дуэтом. — Она потянулась к руке брата, жалобно протянув: — Ну дава-а-ай. Целая вечность прошла.

Сон Чжэ Юн одарил её брезгливым взглядом.

— Нет.

Сон Чжа скорчила нарочито сердитую гримасу и утробным голосом передразнила его:

— Нет, — затем тут же обмякла. — Ты такой ворчун.

— Ты знаешь меня пятнадцать лет, и это для тебя новость?

Сон Чжа только жизнерадостно показала ему средний палец, вскочила и направилась к караоке-машине у сцены, тыкая пальцем в сенсорный экран. Сон Чжэ Юн проводил её взглядом, затем метнул на Малкольма недовольный взгляд.

— Видишь, с чем я имею дело?

— О, да ладно. Она — глоток свежего воздуха.

— Она выматывает. Она вообще никогда не выключается.

— И тебе весело.

— Тц, — ответил Сон Чжэ Юн, и Малкольм просто рассмеялся.

— Смотри! Смотри! — голос Сон Чжи разнёсся по ресторану, и она указала на экран. — У них есть кавер Punk Goes Pop на «Need You Now»!

Сон Чжэ Юн повернул голову и бесстрастно посмотрел на неё.

— Это кощунство.

— Эй! — крикнул кто-то из-за соседнего столика. — Мне нравится эта песня.

Сон Чжа прикрыла рот рукой, хихикнула, метнула взгляд через весь зал и показала Сон Чжэ Юну язык.

— А ты знаешь каждое слово.

— Только потому, что ты заставляешь меня петь её каждый раз.

Она подбежала обратно, обхватила его запястье обеими руками и, откинувшись назад всем весом, потянула.

— Ну дава-а-ай.

Сон Чжэ Юн не сдвинулся с места, лишь глядя на неё с каменным, сардоническим выражением лица. Малкольм усмехнулся, подперев подбородок рукой.

— Да, Сон Чжэ Юн. Ну дава-а-ай.

Он метнул на Малкольма недоверчивый взгляд.

Jot, — беззвучно прошептал он, а затем прорычал:

— Я убью тебя во сне.

Совершенно не раскаиваясь — и явно наслаждаясь происходящим, — Малкольм послал Сон Чжэ Юну воздушный поцелуй, пока Сон Чжа смеялась.

— ...Сколько раз в день он тебе это говорит?

— Как минимум пять, — ответил Малкольм.

Сон Чжэ Юн сверкнул глазами.

— И кто теперь на кого нападает?

— Честный обмен, — заметил Малкольм и пододвинул стул поближе, чтобы его бедро коснулось бедра Сон Чжэ Юна, опираясь на него и наслаждаясь его теплом. — Эй. Развлекись немного с сестрой. Когда вы в последний раз вместе ходили в караоке?

Сжав губы, Сон Чжэ Юн застонал и обмяк на стуле.

— Ты играешь грязно, — пробормотал он, но на этот раз, когда Сон Чжа потянула его за запястье, позволил ей поднять себя и повести к сцене.

Эта девушка была настоящей силой природы.

Малкольм снова подпёр подбородок рукой и с нежностью наблюдал, как Сон Чжа управляется с братом, а тот отвечает ей усталым терпением и неохотно принимает микрофон, который она вкладывает ему в руку. Через весь зал Сон Чжэ Юн встретился взглядом с Малкольмом и беззвучно прошептал:

Ненавижу тебя.

Нет, не ненавидишь, — так же беззвучно ответил Малкольм.

С радостным писком Сон Чжа включила песню и сжала микрофон, пока на экране побежали слова, а из динамиков ударил энергичный гитарный рифф с барабанами. Малкольм в полной мере ощутил свой возраст: он понятия не имел, что это за песня и что именно она перепевает... но ему и не нужно было её знать, чтобы наслаждаться ритмом. Он постукивал пальцами по столу, сдерживая смех, когда с первой же строки Сон Чжа с головой влетела в песню.

Голос у неё был красивый, хотя и не такой отточенный, как у брата, но караоке было не про мастерство. Она была чистой энергией, чистой радостью; глаза сияли, весь ресторан смотрел на неё, пока она подпрыгивала на сцене, выкрикивая про picture-perfect memories, а затем потянулась к телефону — как раз когда ритм достиг пика. Она развернулась и указала на неподвижно стоящего Сон Чжэ Юна в тот самый момент, когда вступил припев.

Малкольм приподнял бровь, ожидая, что Сон Чжэ Юн окажет ей хотя бы минимальную поддержку.

Но Сон Чжэ Юн поднёс микрофон к губам, глубоко вдохнул и ворвался в припев, широко раскинув свободную руку. Голос хлынул из груди полной мощью; он двигал бёдрами в такт, покачивал головой и наклонился к сестре, когда Сон Чжа подхватила его партию.

Ах, чёрт.

Ах, чёрт.

Малкольм был обречён,, если от одного этого у него появлялось ощущение, что он вот-вот развалится на части. Горло болело, грудь ныла, а он не мог перестать улыбаться, глядя, как Сон Чжэ Юн и Сон Чжа обмениваются строками, наклоняясь друг к другу и отстраняясь, то по очереди, то вместе подхватывая припев. Их глаза сияли, слова то и дело прерывались заразительным смехом, и вскоре с ними смеялся весь ресторан.

Каждый раз, думал Малкольм. Каждый раз, когда ему казалось, что он разгадал Сон Чжэ Юна, тот показывал ему что-то новое. Ещё одну грань, которая делала его только ярче.

И Малкольм вспоминал того замкнутого, недоверчивого ворона, которого впервые увидел в залитом кровью переулке, и тот момент, когда их взгляды встретились. Тогда он понятия не имел, что однажды...

Однажды они будут этим. Здесь. Вместе.

К тому времени, как брат и сестра Юн закончили, ресторан уже аплодировал — и Малкольм присоединился, хотя сам едва мог рассмеяться вместе со всеми: горло сжалось, глаза жгло. Чёрт возьми, он становился сентиментальным на старости лет.

Когда Сон Чжа и Сон Чжэ Юн сошли со сцены, Сон Чжа потащила брата обратно к караоке-машине. Малкольм не слышал, о чём они спорят, но и без слов всё было понятно: Сон Чжа указывала на песню в списке, Сон Чжэ Юн качал головой, она умоляла и надувала губы — и наконец он сдался со вздохом, заслужив её довольную улыбку. Она подпрыгнула, чтобы чмокнуть его в щёку, затем вернулась к столу, оставив Сон Чжэ Юна у края сцены.

Сон Чжа плюхнулась на стул, запыхавшись, откинула волосы и усмехнулась Малкольму.

— Ну что, — сказала она, — мы были офигенно круты.

— Вы реально были офигенно круты, — ответил он. — Только не говори брату, что я так сказал.

Он кивнул в сторону сцены, где Сон Чжэ Юн возился с караоке-машиной с видом человека, от которого сейчас зависела судьба мира.

— Он будет петь соло?

— У них есть его любимая песня. Конечно, будет.

— ...Это песня Леди Гаги, да?

— Ага, — с довольной ухмылкой сказала Сон Чжа, и тут же зазвучали первые аккорды.

Малкольм покачал головой, усмехаясь, пока Сон Чжэ Юн занимал место в центре сцены. Он уже однажды видел его сольное выступление... но, чёрт, это было почти дежавю: Сон Чжэ Юн, всё в тех же обтягивающих кожаных штанах. Только на этот раз вместо медленного, дымного джазового рефрена из динамиков грянул звонкий кантри-рок-поп, и, как только Сон Чжэ Юн запел, его хриплый, глубокий голос взмыл вверх, превращаясь в мощный рык. Тело извивалось в бешеном ритме, бёдра двигались в такт, плечи напрягались под свободной рубашкой, чёрные глаза сверкали жаром, а тёмные волосы хлестали по лбу с каждым агрессивным, гипнотическим движением.

Он обращался с микрофонным проводом как с хлыстом, щёлкая им в такт музыке; кожа на бёдрах блестела, и движения слишком хорошо напоминали Малкольму, на что способны эти бёдра, когда Сон Чжэ Юн оседлает его, прижмёт к себе и впустит в священный жар своего тела.

Малкольму было всё равно, о чём поёт Сон Чжэ Юн.

Ему было достаточно просто смотреть на него: видеть, как тот полностью растворяется в песне, вытягивая каждую ноту из глубины груди и заполняя своим голосом весь ресторан до самых стропил.

— Ты выглядишь влюблённым, — тихо сказала Сон Чжа.

Малкольм перевёл взгляд со сцены и обнаружил, что девушка задумчиво смотрит на него, постукивая пальцами по нижней губе и слегка улыбаясь.

— Я ничего не могу с этим поделать, — слабо улыбнулся Малкольм. — Он на меня так действует.

Сон Чжа сморщила нос, но улыбка не исчезла.

— Фу.

— Фу, точно, — поддразнил он, возвращая взгляд к Сон Чжэ Юну и его плавным движениям. Но теперь его внимание было сосредоточено уже не столько на выступлении, сколько на самом Сон Чжэ.

— Эй. Можно задать тебе вопрос?

— Мм?

— Имя Сон Чжа. — Он заколебался, напрягая память, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о корейских именах. — Я знаю про всю эту историю с... Кажется, у всех твоих братьев и сестёр имя начинается с Сон?

Она утвердительно кивнула с весёлым м-м!, и он продолжил:

— Но когда ты меняла имя... ты выбрала Сон Чжа из-за него, да?

Она моргнула, затем небрежно пожала плечами и отвела взгляд — но щёки ярко покраснели, пока она смотрела на брата.

— Наверное, они немного похожи.

— Ты правда им восхищаешься, да?

— Хм. Кто бы восхищался этим большим камнем? — Она надменно фыркнула, но тут же растерялась, теребя пальцами край рукава у губ. — ...Но я скучаю по нему, — призналась она, и её тихий голос почти потерялся за грохотом музыки. — Дома без него всё не так.

— Это настоящая причина, по которой ты сбежала? — мягко спросил Малкольм.

Она ахнула и напряглась.

— Не говори ему.

— Не скажу. Твой секрет в безопасности, — пообещал он. — А вообще, Сон Чжа — очень красивое имя.

— Ты произносишь его неправильно, — поддразнила она.

— Знаю. — Он склонил голову. — Вообще-то, мне не стоит называть тебя так без твоего разрешения.

— Всё нормально. Если ты встречаешься с моим братом, можешь называть меня по имени. — Она протянула ему мизинец. — Но если вы расстанетесь, лучше называй меня мисс Юн, когда я приду тебя убивать.

Он не сдержал смеха.

— Договорились.

Она наклонила руку, всё ещё протягивая мизинец, и зацепила его своим.

— Давай.

Малкольм приподнял обе брови.

— Клятва на мизинцах?

— Yaksok*, — поправила она и настойчиво помахала мизинцем. — Ты должен это сказать. Yaksok.

Малкольм сцепил свой мизинец с её, слегка потянул — и отпустил.

— Yaksok, — попытался он, и она рассмеялась.

— Ты всё равно произносишь неправильно.

— Я стараюсь научиться. Правда.

— Ты учишь корейский?

— Понемногу.

— Отлично. Ты только что заработал очки сестры. — Она решительно кивнула, затем склонила голову и с любопытством посмотрела на него. — А какой у тебя акцент? Он... небольшой, но есть.

— Персидский. Фарси, — ответил он. — Мой отец с Ближнего Востока. Иранский еврей. Мизрахим. Я вырос здесь, но дома мы говорили на фарси... Наверное, такие вещи не забываются.

— Ты как я! — с воодушевлением закончила она. — Сон Чжэ Юн родился в Северной Корее, а я родилась здесь, уже после того, как мама и папа переехали. Но у меня всё равно остался крошечный акцент, хотя я всю жизнь говорю по-английски.

— Как и у тебя, да, — согласился он, с нежностью глядя на неё. Она действительно была живой, энергичной; неудивительно, что Сон Чжэ Юн так её обожал. — Спасибо родителям, да?

— Фу. Мои родители. — Её лицо помрачнело. — Они будут так злиться на меня.

— Думаю, они могут понять больше, чем ты думаешь, — сказал Малкольм, но тут же поднял взгляд: музыка закончилась, и ресторан взорвался возгласами и аплодисментами. Сон Чжэ Юн даже не взглянул на толпу. Весь блестящий от пота, запыхавшийся, он уронил микрофон, спрыгнул со сцены и направился прямо к их столику.

— Что ты делаешь? — выдохнул он, едва оказавшись достаточно близко, чтобы его было слышно. — Никогда не позволяй ей втягивать тебя в yaksok. Она заставит тебя обещать самые нелепые вещи.

Сон Чжа закатила глаза с преувеличенным вздохом.

— Однажды я заставила его засунуть san-nakji** под рубашку, и он до сих пор мне этого не простил.

— Не волнуйся. — Малкольм протянул руку и провёл пальцами по запястью Сон Чжэ Юна. — Она просто угрожает убить меня, если я разобью тебе сердце.

Сон Чжэ Юн моргнул и отвернулся, сжав челюсть.

— Хм-м-м.

— Чжэ-э-э-э, — пропела Сон Чжа.

— Что.

— Ты краснеешь.

Сон Чжэ Юн оскалился.

— Я сдам тебя в ближайший приют для животных, маленькая крыса.

— Эй, Мал. Совет профессионала. — Подмигнув, Сон Чжа выскользнула из-за стола и прилипла к брату, обхватив его за руку. — Оскорбления — это признак того, что он тебя любит.

Сон Чжэ Юн предпринял самую слабую попытку стряхнуть её с себя, затем сдался с рычанием.

— Отцепись.

Малкольм мог только смотреть на них, качая головой и откидываясь на спинку стула.

— Определённо рад, что я единственный ребёнок в семье.

Они задержались ещё ненадолго, допивая напитки и давая еде улечься. Теперь они говорили тише, наблюдая за тем, как на сцену выходят новые исполнители; несколько шуток перелетели через стол, прежде чем разговор снова стих.

Но к тому времени, как они расплатились и вышли из ресторана, Сон Чжа уже начала клевать носом. Глаза закрывались, она покачивалась на ходу, и Сон Чжэ Юну пришлось поддержать её, мягко направляя к выходу.

— Чжэ... Чжэ, — пробормотала она по-корейски, и Малкольм напрягся, пытаясь разобрать слова. — Я хочу спать...

Сон Чжэ Юн посмотрел на неё сверху вниз, и то тепло, которое Малкольм так часто жаждал увидеть, смягчило его взгляд. Он убрал волосы с её лица, затем присел и осторожно взвалил её себе на спину.

— Всё в порядке. Иди сюда, — сказал он, и она положила голову ему на плечо, сонно что-то пробормотав, и обвила руками его шею. — Я держу тебя. Пойдём, уложим тебя в постель. У тебя был долгий день.

Был ещё даже не полдень, понял Малкольм. Чёрт. Не прошло и половины дня, а ему уже казалось, что всё изменилось. Но он и сам чувствовал себя совершенно вымотанным и, развернувшись, повёл их между столиками к выходу.

— Она может занять мою кровать, если хочешь, — тихо сказал он. — Мы можем поделить диван, если решишь остаться и вздремнуть.

— Я не стану так издеваться над своим позвоночником, — отозвался Сон Чжэ Юн, проходя мимо Малкольма, пока тот придерживал дверь.

На тротуаре Сон Чжэ Юн остановился и долго, задумчиво смотрел на Малкольма.

— ...В моей квартире есть вторая комната, которую она может занять. Если... если хочешь, можешь подвезти нас. Или... — Следующий вздох вышел прерывистым. — Или можешь остаться на ночь.

Глаза Малкольма расширились, сердце пропустило удар.

После того как Сон Чжэ Юн так яростно охранял своё личное пространство... он сам хотел, чтобы Малкольм остался?

Он не мог сдержать улыбку, доставая из кармана ключи и открывая Camaro, чтобы Сон Чжэ Юн мог усадить сестру на заднее сиденье.

— Думаю, я бы хотел, — сказал Малкольм. — Значит... хочешь за руль?

* Обещание (кор.)

**Корейское блюдо из мелко нарезанного сырого осьминога, кусочки могут продолжать двигаться из-за остаточной активности.