[4: В ОЖИДАНИИ ДОЖДЯ]

Сон Чжэ Юн наблюдал за спящим Малкольмом — старый волк отдыхал, неподвижный и безмятежный, — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы установить будильник на телефоне. А затем он и сам начал клевать носом, сдаваясь усталости и проваливаясь в сон, прислонившись к изголовью, с Малкольмом, устроившимся у него на коленях. 

Но казалось, не прошло и мгновения, как раздался тихий сигнал, вырвавший его из сна, который он не хотел покидать — он был уставшим до костей. Должно быть, он перевернулся во сне и теперь лежал на боку. Когда он приоткрыл один глаз, чтобы нашарить телефон, его встретил тёплый, сонный серо-синий взгляд почти вплотную, нос к носу. Сердце перевернулось, осознание ударило — он в постели Малкольма, переплетён с ним, и они... они... 

Они.

Проще и не скажешь.

— Привет, — мягко сказал Малкольм.

Сон Чжэ Юн вслепую нащупал телефон в спутанных простынях и нажал, чтобы отключить звук.

— Привет.

Медленная улыбка растянула губы Малкольма.

— Приятно просыпаться вот так.

— Я тоже не могу сказать, что мне это особенно неприятно.

Малкольм усмехнулся тяжелым и хриплым со сна голосом.

— Ты не можешь просто сказать, что тебе это нравится?

— Это подпитывало бы твоё эго. — Сон Чжэ Юн наклонился, поймав губы Малкольма в ленивый, неторопливый поцелуй, затем прошептал: — ...но мне нравится.

Слишком сильно.

— Ты такой упрямый.

— Я не буду лгать и притворяться, что это не так. — Сон Чжэ Юн перекатился, положив голову на руку, и посмотрел на Малкольма через небольшое пространство между ними. — Тебе лучше?

— Да. Возможно, я готов признать, что мне нужен был сон.

— Возможно? — Сон Чжэ Юн приподнял бровь. — Я был в полусекунде от того, чтобы пригрозить тебе.

— Твоя версия угроз обычно включает поцелуи. Я не жалуюсь.

— Пожалуйста, помни, что я также угрожал тебе кастрацией.

— Ты не серьёзно. — Серо-синие глаза смягчились. — Эй. Ты в порядке?

— Я достаточно выспался.

— Я не про сон. — Малкольм приподнялся, садясь и прислоняясь к изголовью, затем потянул за заднюю часть рубашки Сон Чжэ Юна. — Ты казался немного не в себе с тех пор, как мы начали разбирать детали этого дела.

— Я... м-м-м. — Ворча, Сон Чжэ Юн позволил себя притянуть, свернувшись в изгибе руки Малкольма, головой устроившись на его плече. — Полагаю, это просто напоминает мне о вещах из очень плохого периода моей жизни. Что-то в этом деле кажется тревожно знакомым, но я не могу понять, что именно.

Малкольм долго молчал, затем мягко спросил:

— Давление сверстников, да?

— Да, — ответил Сон Чжэ Юн.

Затем он переместился, скользнув вниз, пока не уткнулся головой под подбородок Малкольма, прижимаясь к нему и устраиваясь поудобнее.

Малкольм замер, затем его руки медленно обвились вокруг него.

— Сон Чжэ Юн...?

— Заткнись, — пробормотал Сон Чжэ Юн, положив руку ему на грудь. — Просто заткнись.

Малкольм, к его чести...

Заткнулся.

Они замерли в тишине, и Сон Чжэ Юну стоило нечеловеческих усилий не уснуть снова. Дать себе восстановиться, чтобы перестать чувствовать себя разваливающимся при каждом движении. Чтобы хоть...

Чтобы хоть на несколько мгновений дольше насладиться этим новым ощущением — этим падением в ужас и восторг, этой дикой готовностью сдаться чувствам к Малкольму вместо того чтобы постоянно их отрицать.

— Малкольм? — прошептал он в тишину.

В голосе Малкольма слышалась сонливость — он тоже начал проваливаться.

— Мм?

— Можно я скажу тебе кое-что?

— Конечно, Сон Чжэ Юн.

— Когда ты был ранен... — Сон Чжэ Юну казалось почти нелепым признаваться в этом... и всё же это тоже было похоже на секрет, которым можно поделиться. — Меня беспокоило больше, чем следовало, что твоя бывшая жена заботится о тебе. 

Малкольм задумчиво, мягко заворчал.

— Ты ревновал?

— Не совсем, — признался он. — Я просто... хотел быть тем, кто сам о тебе заботится.

— ...Сон Чжэ Юн. — Когда Малкольм произносил его имя вот так, в этом было слишком много интимности, и она врезалась в сердце. — Ты должен перестать говорить такое.

— Почему?

— Потому что. — Шершавые пальцы коснулись подбородка снизу, скользнули по коже, оставляя медленные искры, и провели по челюсти. — Это затягивает меня в тебя всё больше и больше.

Сон Чжэ Юн прерывисто вздохнул.

— ...Я этого хочу. Хочу, чтобы ты чувствовал то же самое.

— Зачем?

— Чтобы знать, что это не только у меня.

— Эй... посмотри на меня на секунду. 

Сон Чжэ Юн открыл глаза, вглядываясь в Малкольма сквозь спутанные волосы. Тёплые синие глаза захватили его, удержали, оставили при себе... пока Малкольм не улыбнулся своей останавливающей сердце улыбкой и не коснулся губ Сон Чжэ Юна.

— Это не только у тебя, — прошептал он.

Сон Чжэ Юн не был уверен, кто кого поцеловал первым. Внезапно они переплелись — дыхание сбилось в танце скользящих, дразнящих языков. Его пальцы зарылись в волосы старого волка, пока тяжёлые руки сжимали его бёдра, удерживая на месте, заставляя его чувствовать себя принадлежащим. Таким же принадлежащим, как горячее давление губ Малкольма: он целовал так, будто мог запечатлеть себя навечно на плоти Сон Чжэ Юна; таким же принадлежащим, как дрожь, прошедшая через него, когда Малкольм застонал сырым от эмоций, чувственным и горячим голосом, превращающим Сон Чжэ Юна в дрожащий комок, пока этот грубый, хриплый звук царапал его кожу.

— Чёрт, — прошептал Малкольм у его губ, сильными пальцами выминая беспокойные, голодные круги на бёдрах Сон Чжэ Юна. — Это та часть, где я должен спросить, можно ли тебя касаться, да?

— Прикасайся ко мне, — умоляюще сказал Сон Чжэ Юн. — Пожалуйста.

Комната пронеслась мимо вихрем, когда Малкольм опрокинул его на спину и снова завладел его ртом, его телом, присвоенным блуждающими руками. Коленом он втиснулся между бёдер, раздвигая их и делая их соединение почти совершенным, пока всем своим тяжёлым весом опускался на Сон Чжэ сверху, придавливая к кровати. Он никак не мог насытиться этим чувством — чистой грубой силой Малкольма, придавливающей его, захватывающей и заключающей в клетку, чтобы не позволить ему улететь. И он содрогался от греховного жара, когда их тела двигались вместе в ритме, совпадающем с нырянием и дуэлью шершавых языков; когда он приподнимался навстречу Малкольму, и Малкольм встречал его трущимися бёдрами и твёрдостью, зеркальной его собственной, и этим долбаным запахом, этим льющимся горячим запахом маслянистого предвкушения, этим запахом глубокой животной страсти, которого было достаточно, чтобы забыть обо всем, кроме Малкольма.

И всё же каждый толчок в унисон, каждый приглушённый стон, теряющийся между их губами... где-то рядом была работа, срочность, необходимость быть на улицах, искать зацепки, эта срочность тянула его, пытаясь оттащить от этого жара. Вина, стыд — Ньютоны ждали новостей о нападавшем на их дочь, а Сон Чжэ Юн предавался наслаждению, обнимая этого прекрасного дикого зверя с гривой железно-седых, серебристых и каштановых волос, ниспадающих на него, пока обнажённая грудь открывалась дюйм за дюймом под его исследующими пальцами. И он полностью потерял фокус, когда Малкольм наклонился для очередного поцелуя, и Сон Чжэ Юн встретил его на полпути — только чтобы столкнуться, не сумев приладиться, неуклюже скользнув ртами в разные стороны.

Сон Чжэ Юн выругался, откидываясь на кровать и открывая глаза. Он чувствовал себя одновременно разгоряченным и неправильным. Он вздохнул, глядя на Малкольма и с сожалением покачивая головой.

Тяжело дыша, Малкольм смотрел на него обжигающим взглядом, резкие черты лица застыли в непонимании, прежде чем огонь в этих глазах смягчился до мерцающего тепла.

— Эй, — хрипло сказал Малкольм, коснувшись его щеки. — Эй. Если ты не в том настроении, мы не обязаны ничего делать. Я серьёзно. Всё, что тебе нужно, — сказать нет.

— Дело не в этом, — неохотно сказал Сон Чжэ Юн. — Я хочу тебя, но... я чувствую, что не имею права на это. — Что бы это ни было. Этот момент, все эти зарождающиеся отношения. — Как будто мне не позволены эти человеческие удовольствия, учитывая дела, над которыми мы работаем каждый день. Что в этом есть какая-то несправедливость — мы сталкиваемся с чужой трагедией и болью, а потом просто уходим, и наша жизнь не меняется. 

— Почему? — Малкольм приподнялся на одном локте, волосы волной спадали на одну сторону, разливаясь по простыням у плеча Сон Чжэ Юна. Шершавые костяшки коснулись его щеки. — Мы не убивали этих людей, Сон Чжэ Юн. У нас может быть обязанность сообщать эту новость близким, но это всё равно не наша вина. Лишать себя счастья не вернёт их. Всё, что мы можем, — это сделать всё возможное и найти для них справедливость, найдя их убийц. — Малкольм слабо улыбнулся. — А затем мы живём в их честь. Мы живём за всех, кому не дали этого шанса.

— Разве это не неуважение к их памяти?

— Нет. Это чествование их памяти. Чествование их. — Наклонившись, Малкольм прижался лбом ко лбу Сон Чжэ Юна, приближая это тепло как можно ближе, густая борода касалась щёк Сон Чжэ Юна. — Кроме того... у нас должно быть что-то за пределами этого, Сон Чжэ Юн. Иначе это сломает нас, и тогда мы не сможем помогать никому вообще. — Поцелуй, который он подарил, был целомудренным, медленным, и он сделал с бушующим сердцем Сон Чжэ Юна больше, чем что-либо могло бы сделать с его телом. — Мы не остаёмся нетронутыми этим, — прошептал Малкольм у его губ. — Мы просто должны найти способы сохранить свою человечность.

Сон Чжэ Юн вздохнул, позволяя себе растаять для Малкольма ещё на один украденный момент, и сказал себе, что это разрешено.

— И это помогает тебе? — прошептал он в поцелуй.

— Да. У всех по-разному, но для меня... это. 

Сон Чжэ Юн улыбнулся.

— Так вот твоё оправдание для того, чтобы просыпаться каждое утро с другим мужчиной.

— Это не мешает. И ещё — мне просто нравится секс. — Плечи Малкольма сотрясались от беззвучного смеха. — Но я не думаю, что в ближайшее время проснусь с кем-то новым. По крайней мере, надеюсь, что нет. — Его улыбка померкла, в глазах мелькнула тень неуверенности. — Мы никогда не обсуждали эксклюзивность.

— У нас просто не было времени обсуждать что-либо. 

— Что ж... у нас есть минута сейчас, раз уж мы затронули эту тему. — Внимательно глядя на него, Малкольм спросил: — Тебя бы беспокоило, если бы я всё ещё хотел спать с другими людьми?

Яростное, почти тошнотворное чувство, взметнувшееся внутри Сон Чжэ Юна при этой мысли ответило за него ещё до того, как он выдавил сквозь зубы:

— ...да.

— Я не хочу, — быстро сказал Малкольм. — Я просто хотел узнать, что ты чувствуешь.

Сон Чжэ Юн сморщил нос. Это был окольный, обходной способ спросить.

— Я... — Он замолчал, подбирая слова, и наконец выдавил: — Я не против полиамории или открытых отношений... но из-за моего отношения к сексу мне очень трудно воспринимать его просто как секс, которым можно делиться. По своей сути это уже полиамория для меня, и я не думаю, что комфортно устроен для такого, особенно когда мой партнёр видит секс иначе и относится к нему куда проще, чем я. 

— Всё в порядке, — успокаивающе сказал Малкольм. — Возможно, я никогда не был до конца честен с самим собой, но... секс без обязательств был для меня способом заполнить пустоту. Нет ничего плохого в том, чтобы комфортно относиться к такому сексу, но я намеренно делал это так, чтобы не требовалось эмоциональных вложений, потому что я не был к ним готов. — Он замолчал, вглядываясь в лицо Сон Чжэ Юна, затем продолжил тише: — ...Теперь готов. И, честно говоря, у меня есть эмоциональные силы только на одного конкретного человека. — Он согнул руку, коснувшись костяшками груди Сон Чжэ Юна. — На тебя. 

Малкольм вздохнул, но на его губах застыла тёплая, почти нежная улыбка.

— Я очень устал, Сон Чжэ Юн. Я чувствую себя старше, чем я есть на самом деле. Я просто... у меня больше нет энергии, чтобы строить свою жизнь вокруг кого-то другого ради серьёзных отношений. — Он покачал головой. — Но ты стоишь того, чтобы найти эту энергию. Ты даёшь мне эту энергию. С тобой стоит прилагать усилия, хотя раньше меня это даже не интересовало. — Он взял Сон Чжэ Юна за подбородок, зажав между большим и указательным пальцами, так что тот не мог отвести взгляд, даже если бы захотел. — Достаточно ясно?

Слишком ясно. Слишком прямо. Слишком открыто, слишком честно, слишком много эмоций; Малкольм всегда был слишком.

И Сон Чжэ Юн не хотел бы его другим.

— Да, — сказал он и приподнялся, чтобы вернуть тот поцелуй, который был украден его тревожными мыслями.

На этот раз, когда они соединились, это был жар — он тлел под кожей Сон Чжэ Юна, пока тот позволял всему остальному исчезнуть, чтобы только чувствовать, и ничего больше. Он чувствовал, пробовал на вкус — каждое ощущение было пропитано Малкольмом. Мир сузился до пьянящего запаха его кожи, до вкуса их поцелуев, до каждого стона и сбивчивого вздоха, от которых губы горели и пухли. Вес Малкольма придавливал его к кровати — почти неприлично, почти идеально. Он раздвинул бёдра, обвил ими Малкольма, приподнимаясь навстречу каждому толчку, чувствуя его внутри, помня, как он пронзал его, плавил изнутри, пока он не превратился в жар и всепоглощающую жажду. 

— Малкольм, — выдохнул он, впиваясь пальцами в его плечи, вцепившись, пока старый волк не зашипел и не наградил его острыми зубами, впиваясь в губы, челюсть, скользя по коже, оставляя на нём зажжённые узоры и следы, превращая его тело в искусство наслаждения, заставляя выгибаться, двигаться под Малкольмом, напрягаясь против его веса. Он не был уверен, о чём умоляет, но знал, что каждый укус приближал его на шаг; его одежда внезапно стала слишком тесной, мешая ему вырваться из собственной кожи от потока и накала ощущений, захлёстывавших его каждый раз, когда их бёдра сталкивались, и он сдавался этому жару.

Чёрт, как он любил тяжесть Малкольма — всепоглощающую, подавляющую. Единственный раз, когда Сон Чжэ Юн действительно боролся против этой лёгкой силы, извиваясь, чтобы чувствовать, как его удерживают, как бёдра Малкольма трутся о внутреннюю сторону его бёдер. Он впился ногтями в спину Малкольма, откинул голову назад, когда тот с рычанием дёрнулся — спина выгнулась, бёдра рванулись вперёд, и давящее давление достигло той точки, где боль становилась совершенной и невыносимой. 

— Сон Чжэ Юн, — хрипло выдохнул Малкольм, приподнимаясь над ним. Его глаза горели, как лесной пожар в небе, в них светилась всепоглощающая, собственническая власть. — Раздевайся. 

В любое другое время Сон Чжэ Юн мог бы возразить. Мог бы бороться с Малкольмом из-за этого командирского тона в его голосе... но сейчас он был слишком потерян, плывя в этом пьянящем ощущении, в требовании, в контроле. Он несколько мгновений ошеломленно смотрел на Малкольма, затем схватил свою рубашку и сорвал её, бросив через кровать, чтобы она упала на пол. Штаны следом следом, боксеры-брифы запутались в них... И вот он уже — одна сплошная чувствительная кожа, ощущение грубых брюк, целующих, дразнящих и царапающих мягкую складку между бедром и пахом, потому что Малкольм не переставал двигаться, не давая ему ни мгновения передышки от огненного трения, но так и не давая того, чего он действительно жаждал. 

И он был готов убить Малкольма, когда старый волк внезапно остановился, в последний раз коснувшись носом его подбородка.

Остановился и отстранился, опершись мощными бёдрами о кровать. Рубашка на пуговицах распахнулась над его плотной, густо покрытой волосами грудью. Глаза Малкольма загорелись, когда он окинул Сон Чжэ Юна взглядом, от которого тот почувствовал себя более голым, чем голый — член пульсировал и сочился на живот, пульсируя всё сильнее и исторгая всё больше густых, жадных струек предэякулята с каждым обжигающим взглядом. 

— Встань, — прошептал Малкольм. — На колени.

Нахальный jot. Только ради Малкольма Сон Чжэ Юн подчинился, скользнув вверх и встав на колени. Раздвинув бёдра, он повернулся, подставляя Малкольму спину, оглянулся через плечо — и увидел, что Малкольм смотрит на него заворожённо, а на его брюках расплывается тёмное, влажное, пульсирующее пятно. Сон Чжэ Юн облизал покалывающие губы, его рот и тело одинаково боролись с болью желания быть наполненным... но его тело победило, когда Малкольм открыл смазку на тумбочке, смазал пальцы и вошёл в Сон Чжэ Юна с грубостью, заставившей того откинуть голову и зарычать.

Он сжался инстинктивно, и каждое сокращение внутри отзывалось в нём: каждый выступ пальцев Малкольма, каждая судорога, проходившая через его тело и вырывавшаяся сбивчивым дыханием и неровными толчками. Ритм сбивался, контроль ускользал, и Сон Чжэ Юн мог только сжаться, дышать сквозь зубы, а стон в горле смешивался с рычанием. Чёрт... чёрт, как же он любил это ощущение — одновременно грубое и массивное, и шёлковисто-жидкое, двигающееся внутри и управляющее ритмом его дыхания, пульса, всего его тела. Он дышал в такт ощущению этих крупных пальцев внутри, входящих грубо и глубоко, заводя его до предела и готовя к взрыву.

И когда Малкольм раздвинул пальцы, растянул его, освобождая больше места внутри...

— Не так быстро, — промурлыкал он раскатисто-шёлковым голосом прямо в ухо, мягко вынимая пальцы. — Я не люблю, когда ты кончаешь слишком рано... а ты ведь очень чувствительный, правда, Сон Чжэ Юн?

Он покраснел. Ну и что, если это правда — что малейшее прикосновение, стоило ему сдаться, могло сделать его радиоактивным от желания? 

И эта борода у его горла, этот голос у его уха...

Он рушился от того, что Малкольм — и только Малкольм — мог с ним сделать.

И Малкольм — и только Малкольм — когда-либо услышит голос Сон Чжэ Юна, сорвавшийся в крик, раздирающий горло, когда пальцы сменились толстой головкой его члена, а тяжёлый вес ствола пульсировал и давил на него. Сон Чжэ Юн вцепился в изголовье, готовясь, но ничто не могло подготовить его к обжигающему, растягивающему, раздирающему жару проникновения члена Малкольма внутрь.

Смазка только добавляла грязи; она не уменьшала боль, просто делала тело Сон Чжэ Юна скользким и мокрым, пока член Малкольма не стал ощущаться огромным влажным языком, проникающим в него, скользящим по каждому горячо чувствительному, содрогающемуся месту, а ручейки предэякулята и смазки стекали с этой опухшей, пульсирующей длины и капали на него, заставляя чувствовать себя грязным изнутри. 

Застонав, он выгнул спину, но замер с шипением, стиснув зубы, когда Малкольм сжал его бёдра. Эта мускулистая тяжесть прижалась к его спине; массивные бёдра охватили его с обеих сторон, и внезапно он оказался в ловушке, подавленный присутствием Малкольма, его чистой сырой массой, заключающей Сон Чжэ Юна у изголовья и окутывающей теплом. Поверхностно дыша, он подавил крик, когда Малкольм этим захватом рванул его назад... и насадил на эти последние дюймы, заполняя его полностью обжигающим, совершенным ощущением растяжения, взятия, секса.

Одновременно наслаждение и мучительная перегрузка ощущений, он терял себя в Малкольме... и всё же Малкольм только начинал. Его рот скользил по плечам Сон Чжэ Юна, по его спине, оставляя дрожь, пока Малкольм проводил длинными, грубыми пальцами по верхней части раздвинутых бёдер Сон Чжэ Юна.

— Прошлой ночью ты сказал, что я причиняю тебе недостаточно боли, — прошептал Малкольм, в его голосе звучала тёмная острота; он поймал зубами мочку уха Сон Чжэ Юна, играя с ней языком. — Насколько сильно тебе нравится боль, Сон Чжэ Юн?

И Сон Чжэ Юн мог ответить только безмолвным, хриплым, срывающимся криком чистого эротического наслаждения, когда Малкольм согнул руки ладонями к внутренней стороне бёдер Сон Чжэ Юна.

И надавил, растягивая его до невозможной ширины.

Он дёрнулся, содрогаясь, царапая ногтями изголовье и выдыхая прерывистые звуки, потому что с каждым движением Малкольм раздвигал его бёдра всё шире, и боль сладко пронзала мышцы внутренней стороны бёдер, натягивая пах, его член дёргался и угрожал излиться; чем шире Малкольм раскрывал его, тем сильнее сжимался зад Сон Чжэ Юна вокруг члена Малкольма, пока Сон Чжэ Юн не мог перестать двигать и вращать бёдрами, просто чтобы заставить его двигаться и выйти за пределы этого борющегося, невыносимого жжения, угрожавшего поглотить его целиком.

— Малкольм, — прошептал он, дрожа и прижимаясь к нему бёдрами. Малкольм содрогнулся, рыча.

— Скажи ещё раз.

— Малкольм.

Его имя словно сорвало поводок, Малкольм издал глубокий, захватывающий рык, положил руку поверх руки Сон Чжэ Юна на изголовье, прижал другую ладонь к его животу, притягивая к себе...

...а затем удержал его и трахнул со всей грубостью.

Сон Чжэ Юн оказался зажат между изголовьем и телом Малкольма, в ловушке; его швыряло взад-вперёд, когда раздирающие, жестокие толчки входили и выходили из него, терзая плоть, пока он не почувствовал себя таким распухшим внутри, таким мягким, жидким и горячим, и сладким, и чёрт, он терял, терял себя, падал в Малкольма и отказывался всплывать за воздухом. Малкольм целовал его плечи снова и снова — благоговейно, мягко, искра нежности смягчала даже самую острую боль, пока он врывался в Сон Чжэ Юна, как дикий зверь, и давал ему всю боль, всё наслаждение и всю дикость, которых тот жаждал. 

И когда Сон Чжэ Юн коснулся себя, когда он дал себе последнюю совершенную искру, пальцы Малкольма переплелись с его, двигаясь по члену с такой требовательной срочностью, говоря без слов для меня, для меня, кончи со мной, для меня.

Взрыв Сон Чжэ Юна наступил так же внезапно, как разбивается стекло.

Имя Малкольма на его губах, член Малкольма пульсирует внутри, наполняя его этим восхитительно грязным чувством — быть влажным, использованным, ноющим изнутри... 

Сон Чжэ Юн сдался в битве, о которой даже не догадывался, — и отдался полностью наслаждению, чувствам, прикосновению. 

Малкольму.

Сон Чжэ Юн предполагал, что должен чувствовать вину за лишнее время, проведённое в постели, переплетёнными, обнажёнными и переводящими дыхание...

...но ему это было нужно, чтобы функционировать, так же как нужен был сон.

Наконец он заставил себя оторваться от Малкольма, поморщившись, когда приподнялся, и его ноющее тело запротестовало. Он потянулся, выгнув спину, зевнул и откинулся на изголовье, глядя, как Малкольм переворачивается и тянется. Изгиб позвоночника между широкими утёсами и каньонами спины манил Сон Чжэ Юна коснуться. 

— Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы вернуться к делу? — спросил он.

— Да. — Сонно пробормотал Малкольм, положив подбородок на скрещенные предплечья. — Но после этого я буду спать двое суток подряд.

— Так много спать не должно быть необходимостью, — мягко укорил Сон Чжэ Юн. — Ты знаешь, что такой темп не нормален. Даже если иногда необходимо преследовать убийцу, пока он не сбежал... мы не предназначены для того, чтобы делать это день за днём без минуты отдыха.

— Знаю. — Малкольм рассеянно мял пальцами простыню. — Я сам не пойму, почему так тороплюсь с этим делом, хотя оно, скорее всего, зайдёт в тупик, и я не могу назвать зацепкой ни одну из наших находок. — Он вздохнул, могучие плечи вздыбились, как горы. — Это не как с Тишей Джонс. Мы знаем, где Энн... и знаем, что с ней будет, когда родители с этим смирятся или когда аппараты просто... перестанут справляться. — Он криво улыбнулся. — Может, я просто суеверный. Где-то в глубине души я надеюсь: если мы найдём того, кто её столкнул, она очнётся и будет в порядке. А следующим шагом я, наверное, начну верить в зубную фею. 

— Надежда — не ужасная вещь. Ты сам мне это сказал. — Сон Чжэ Юн провёл пальцем по болезненному изгибу губ Малкольма и получил поцелуй в кончики пальцев в ответ. — Но ты не можешь позволить ей довести тебя до таких крайностей, что ты не сможешь функционировать. — Он приподнял одну массивную руку Малкольма, пытаясь поднять её, но она тяжело рухнула обратно на кровать. — Завтрак. Твой разум и тело нуждаются в еде. Дело подождёт, пока ты поешь. — Он скривил губы и осторожно переменил позу, затем поморщился, когда боль пронзила его. — И пока я не смогу ходить.

Малкольм приподнялся на локтях и с дьявольской ухмылкой наклонился за поцелуем — мягкие губы, колючая борода. 

— ...если я должен чувствовать себя виноватым за это, я не чувствую.

— Не смей. — Сон Чжэ Юн провёл пальцами по груди Малкольма. — ...но скоро ты за это ответишь. 

— Да? — Улыбка Малкольма стала только шире, прежде чем он выкатился из кровати — сгусток силы и красоты, чувственности и чистой звериной энергии, вибрирующей и расходящейся от него волнами. — Думаю, я буду ждать этого с нетерпением, — сказал он, и Сон Чжэ Юн улыбнулся про себя, откинувшись на подушки, чтобы наблюдать, как Малкольм двигается по кухне.

Нелепый старый волк.

Нелепый, упрямый, раздражающий...

...и всё, что нужно Сон Чжэ Юну в этот момент.