[4: ПОД НЕОНОВЫМИ ОГНЯМИ]

Малкольм никогда не думал, что его будет раздражать тишина.

Он довез их до Swabbie's — грязного круглосуточного паба в нескольких кварталах от университета. Бар переставал наливать спиртное после закрытия, но подавал жирные бургеры двадцать четыре часа семь дней в неделю. Юн не проронил ни слова все это время, и хотя Малкольм не особенно хотел разговаривать с этим чопорным засранцем, назревающее напряжение в тишине заставляло волоски на затылке шевелиться, и ему было некомфортно в собственной, мать ее, машине.

Может, Юн слишком серьезно относился к своему повышению. Малкольм когда-то был таким. Давно, когда был молодым и таким серьезным насчет спасения всех, — до того, как отдел убийств научил его, что это вообще не его работа.

В четыре утра воскресенья Swabbie's был почти пуст. Детишки набивали желудки жирной едой после бар-хоппинга и возвращались в общаги отсыпаться, чтобы следующим утром снова притворяться, что они приличные люди, будущие добропорядочные граждане, а не гормональные комки недоразвитых нейронов.

Единственными, кто задержался допоздна, были два типа посетителей. Несколько мужчин постарше сидели с тем пустым, сдувшимся видом людей, которым не к кому идти домой; они потягивали пиво, заказанное часами ранее, и затягивались своими раковыми палочками. Студенты колледжа, укуренные в хлам, хихикали над своей газировкой и луковыми кольцами: они не продержатся на учебе и года. Тусклый свет в грязном помещении падал на заляпанный, в выбоинах деревянный бар и грязный пол, половина столов все еще была завалена пустыми пенопластовыми стаканчиками, тарелками и бумажными лотками.

Место пахло прогорклым фритюром, но кофе там делали чертовски хороший.

Малкольм протолкнулся внутрь, придерживая дверь для Юна, но Юн остановился на пороге и сморщил нос.

— Здесь курят, — ровно сказал он, в голосе проступил легкий оттенок возмущения.

Малкольм подавил усмешку.

— Знаю.

— Внутри помещения.

— И это незаконно. Но мы здесь не как копы. Мы здесь ради еды. Пусть патрульные их забирают, если им нужно. Это не наш район. — Он пожал плечами. — Забудьте, Юн.

Верхняя губа Юна изогнулась. Он издал тихий звук, что-то вроде «тч», затем склонил голову в жесте, который нельзя было назвать согласием, и прошел мимо Малкольма к бару, даже не взглянув на него.

Он осторожно сел на треснувший барный стул, словно боясь, что тот испачкает его красивое черное пальто. Малкольм взгромоздился на стул рядом с ним и поднял руку Джорджу — приземистому, коренастому, щетинистому бармену, который всегда становился сварливым после закрытия, когда его работа сводилась к розливу газировки и приему заказов для повара. Джордж бросил на него кислый взгляд, жуя зубочистку толстыми губами, его лоснящаяся лысина блестела под светом. Тяжело вздохнув, он притопал к ним.

— Меню дать или так закажете?

Малкольм усмехнулся.

— Не подскажешь, есть у тебя кошерное меню?

Джордж уставился на него ядовитым взглядом.

— За пять баксов с тарелки — нету.

— Как-нибудь переживу.

— Ты это каждый раз говоришь. — Джордж закатил глаза. — Кофе?

— Черный. У моего друга спросишь, что он хочет. Ему тоже меню.

Юн выпрямился.

— Кофе подойдет. Предполагаю, сливки и сахар у вас есть.

Джордж бросил на Малкольма взгляд, полный недоверчивого отвращения, словно спрашивая «ты это серьезно, бля?», затем тем же взглядом одарил Юна.

— Принесу, если попросите. — Фыркнув, он нагнулся достать из-под стойки два ламинированных меню-раскладушки и шлепнул их на деревянную столешницу перед ними. — Через минуту принесу ваш гребаный кофе.

По тому, как Юн раскрыл меню кончиками пальцев, Малкольм удивился, что он не надел перчатки, прежде чем открыть. Но Малкольм промолчал; он не собирался облегчать им общение, высмеивая нового напарника. Так что он позволил тишине оставаться и раскрыл свое меню для проформы, хотя заказывал каждый раз одно и то же.

Поэтому он не ожидал, что Юн нарушит молчание — подтекст звука был настолько тих, что почти терялся в болтовне обкурившихся в дальнем углу и в бормотании музыкальной системы, из которой доносилась чья-то жалкая, атональная кавер-версия на Joan Jett.

— Кошерное? — спросил Юн.

Малкольм взглянул на него, но Юн смотрел в свое меню, лицо его было маской отстраненного безразличия. Малкольм не мог не задаться вопросом: ему действительно интересно или он просто делает вид из вежливости? Малкольм секунду взвешивал, стоит ли вообще отвечать, но наконец вздохнул и сдался.

— Мицрахим, — сказал он. — Не соблюдаю. Если спросить половину восточного побережья, я даже не совсем еврей, потому что моя мать не еврейка. Только отец. — Он пожал плечами. — Но тебя воспитывают в определенных привычках. От них трудно избавиться.

Но Юн сказал только:

— А.

И все.

Малкольм не знал, зачем вообще ответил.

— Вы религиозны, Юн? — спросил он.

— Не особенно, нет.

— Что у корейцев популярно?

Юн замер на полпути, переворачивая страницу меню — всего на мгновение, предательский тик, — прежде чем продолжить так же плавно, словно никогда не останавливался. Но в его голосе, когда он ответил, появился холодный край, его и без того формальные слова произносились на грани ножа, точно.

— Я не помню. Мои родители бежали из Северной Кореи, когда мне было пятнадцать.

— О. — Малкольм закрыл глаза, выругавшись шепотом. Черт. Гребаный ад, какой же он мудак. Он просто предположил — да, в этом была его гребаная проблема. Он предположил. Он откинул волосы назад, подавил рычание, поднимавшееся в горле, и заставил себя заговорить. — Это был дурацкий вопрос. Извините.

— Мне не нужны извинения, — отрывисто сказал Юн.

— Я все равно извиняюсь. Можете не принимать.

— Хорошо.

Малкольм наблюдал за ним, но Юн не смотрел на него. Аура гордости вокруг него была почти удушающей, и Малкольм не был настолько мудаком, чтобы давить на нее. Он позволил тишине остаться, отвлекаясь и наблюдая через плечо за детьми в углу. Он был почти уверен, что они передают друг другу косяк, зажатый между большим и указательным пальцами, остальные растопырены, словно держат изящную чашечку. Он не собирался их за это брать, но, черт возьми, могли бы быть хоть немного осторожнее на людях.

Джордж спас его от бесконечного ада напряженного молчания, протопав к ним с двумя высокими белыми кофейными кружками и поставив их на стойку с такой силой, что кофе едва не расплескался, после чего шлепнул перед Юном кувшин со сливками и гору пакетиков сахара, бросив на него кислый взгляд.

— Ну? Чего желаете?

Юн скривился, брови сошлись в чем-то близком к отчаянию.

— Не думаю, что хочу что-либо из этого.

— Слушай, ты, гребаный мудак...

Малкольм громко прочистил горло, обрывая Джорджа, прежде чем тот начал свою обиженную тираду.

— Мне как обычно. — сказал он. — Тушеная говядина со швейцарским сыром на ржаном, поджаренном, и картофель фри с морской солью и козьим сыром. Ему тоже фри.

Юн бросил на него сомневающийся, почти беспомощный взгляд. Малкольм изо всех сил старался не рассмеяться.

— Вам понравится, — сказал он. — Обещаю. Если нет, то я съем.

Юн снова издал тот тихий оскорбленный звук «тч» и сложил меню, отодвинув его.

— Хорошо.

Джордж сгреб меню с мрачным взглядом, затем потопал прочь, бормоча себе под нос; Малкольм не мог разобрать ничего, кроме я тебе устрою твое «хорошо». Он покачал головой, пододвинул к себе кружку и стащил один пакетик сахара из кучи Юна.

— Вы нечасто едите в таких местах, да? — Спросил он, встряхивая пакетик, прежде чем разорвать его и высыпать в кофе с тем особым шипением гранул, растворяющихся в кипяще-черной жидкости. — Вы вегетарианец или веган? Я бы нашел место получше. — Он запнулся. — Может, не в это время ночи, но...

— Нет, — отрезал Юн. — Я нет. Но я обычно не ем... это.

— А что вы обычно едите?

— Не это.

— Вы любите кексы?

— Что? — Юн уставился на него. — Это... очень странный вопрос. Зачем вы спрашиваете?

— Без причины, — сказал Малкольм и спрятал улыбку за глотком кофе — таким чудесно, огненно горячим и горьким, что почти обжигал язык, а едва заметная сладость сахара лишь слегка смягчала вкус.

Так, как он любил.

— Тч, — снова издал Юн и с заметной решимостью занялся своим кофе.

Малкольм наблюдал за ним с приподнятой бровью, когда Юн опрокинул в кружку кувшин со сливками, наливая, пока кофе не стал молочно-бледно-коричневым и не поднялся почти до краев кружки, удерживаемый лишь тонкой пленкой поверхностного натяжения. Юн поставил кувшин, затем сразу же собрал десять пакетиков сахара, аккуратно сложил их стопкой друг на друга и разорвал концы всех сразу.

— ...это много сливок, — мягко заметил Малкольм.

— Я в курсе.

— И много сахара.

— Я, — твердо заявил Юн, — не люблю кофе.

— Тогда зачем вы его пьете?

— Необходимость работы.

Малкольм фыркнул.

— Это вы точно подметили.

Юн настороженно посмотрел на него.

— Почему вас это забавляет?

— Неважно. — Он вздохнул и сделал еще один глоток кофе, позволяя ему стечь внутрь и согреть глубокие, самые усталые глубины тела, остывшего и от изнеможения, и от недосыпа. — Я не ожидал, что вы окажетесь таким bee namak.

— Мне нужно знать, на каком это языке и хоть немного его понимать, чтобы даже попытаться парировать.

— Это фарси. И вам не нужно знать, что это значит. — Малкольм сменил тему, пока снова не вызвал ту напряженную, скованную атмосферу, ту враждебность, что топорщилась между ними, как иглы ежа. — Так, мы действуем по наитию. Давайте обсудим план.

— Я слушаю.

— Начнем с этой закусочной с крылышками, поговорим с его коллегами и менеджерами. Узнаем, когда он был на смене в последний раз, посмотрим, был ли там кто-то близкий к нему. — Он постучал кончиками пальцев по барной стойке, позволяя мыслям выстроиться в такт этому барабанному ритму. — Оттуда — в университет. Посмотрим, были ли у него соседи по комнате или друзья, которых можно легко найти. После этого — семья.

Рот Юна сжался в задумчивую линию, затем он коротко кивнул.

— Это начало.

— Это единственное начало, которое у нас есть, пока криминалисты делают свою работу. ДНК не может рассказать нам всего. — Малкольм переменил позу на барном стуле. — Это все поверхностно, но мы можем найти ту самую нить, которая распутает весь клубок.

— Вы не думаете, что нам стоит сначала навестить его семью? Особенно родителей?

— Мы еще не пробивали его по базам, и сомневаюсь, что у него есть криминальное прошлое, так что поиск информации о ближайших родственниках потребует времени. Если только мы не возьмем его школьные документы, пока будем там. Узнаем адрес родителей. Путь наименьшего сопротивления.

— Понимаю.

Малкольм уставился в свой кофе. Его отражение смотрело на него, но в глазах было что-то темное, осуждающее. Словно это был не он, а какой-то ужасный, насмешливый двойник, шепчущий: твоя вина.

Это всегда твоя вина.

Представь взгляд родителей этого парня, когда ты скажешь им, что их сын мертв.

Скажешь им, как.

Они возненавидят тебя.

Они всегда тебя ненавидят, Малкольм.

И правильно делают. Всегда.

Он закрыл глаза, словно это могло заглушить тот мерзкий, жестокий голос внутри головы, и заставил себя заговорить:

— Нужно поторопиться, куда бы мы ни пошли первыми. Я бы хотел сообщить родителям до того, как репортеры пробьются сквозь полицейские ограждения и размажут его изуродованное тело по всем новостям. Не нужно, чтобы они узнали так.

— А, — тихо ответил Юн. — Согласен.

По крайней мере, в чем-то они могли сойтись.

И теперь стало легче просто существовать в молчании, потягивая кофе без слов, пока с задней кухни доносились звуки шипящей еды и грохочущей посуды, наполнявшие тишину.

Первый кофе Малкольма почти закончился, когда Джордж вернулся с ярко-оранжевым подносом, покрытым клетчатой вощеной бумагой и уставленным бумажными лотками и тарелкой. Бармен чуть не швырнул поднос перед ними, затем долил кофе Малкольму с очередным угрюмым взглядом, который говорил: если Малкольм не оставит сегодня чаевые больше обычного, в следующий раз кофе будет с солью. Джордж был совладельцем Swabbie's, одним из нескольких сотрудников, имевших долю в кооперативе, и мог стать немного... чувствительным, если кто-то оскорблял еду. Малкольму следовало бы предупредить Юна об этом, прежде чем они придут снова.

Ты не будешь приводить его сюда снова, напомнил он себе. Это временно. Как только дело закроется, вы разойдетесь каждый своей дорогой. У него будут свои дела, у тебя — свои.

Он предпочел бы так.

Что-то в Юне его беспокоило.

Он взял один из бумажных лотков с дымящейся, хрустящей, тонкой золотистой картошкой фри, усыпанной крупными крупинками морской соли и усеянной крошечными черно-зелеными вкраплениями водорослей, наполовину утопленной в крошке поджаренного сладкого козьего сыра. Он пододвинул второй лоток к Юну.

— Попробуйте. Это не так отвратительно, как можно ожидать от такого места.

Юн буквально отпрянул от лотка.

— ...они пахнут очень жирным.

— В этом часть их прелести. — Малкольм выудил несколько картофелин из своего лотка и откусил кончики. Хрустящая внешняя оболочка взорвалась жирным шипением вкуса, кусочки прилипшего козьего сыра приятно контрастировали прохладой. Если картошка фри может быть изысканной, то это, наверное, самое близкое, к чему он когда-либо приближался — и именно из-за нее он продолжал возвращаться в Swabbie's, даже если был почти уверен, что сидит в центре как минимум полудюжины нарушений санитарных норм.

Юн с сомнением взял одну картофелину, понюхал ее, затем деликатно откусил самый кончик, его язык мелькнул коротким кошачьим розовым движением, втягивая кусочек в рот. Малкольм приподнял бровь. Юн поморщился, жуя осторожно, затем моргнул.

— Я... это вкусно.

— Вы звучите так, будто шокированы.

— Я шокирован.

— Понимаю. Когда друг впервые привел меня сюда, я думал, что заработаю пищевое отравление. — Малкольм усмехнулся. — Наслаждайтесь едой, Юн. Как подкрепимся, начнется самое сложное.

— Мм, — сказал Юн.

Но он не спорил. Он просто устроился рядом с Малкольмом и стал есть.

И Малкольм был не против отсутствия споров.

Было даже неплохо иметь кого-то, с кем можно разделить еду, работая над делом.

Совсем неплохо.

бар-хоппинг - вид отдыха, компания переходит из бара в бар, выпивая 1-2 напитка в каждом

 bee namak(перс) – без соли, пресный. Используется для описания скучного, неинтересного, лишенного обаяния человека.