[4: МОСТЫ]

Сон Чжэ Юн не совсем понимал, что такого привлекательного в поедании обугленных трубок из сомнительных остатков мяса, перемолотых и набитых в цилиндрические формы, но Кара настояла на хот-догах из фургона, припаркованного у дороги вдоль периметра парка «Шотор Тауэр». И хотя он мог бы возражать против противно пахнущего маринованного релиша*, которым продавец пытался заляпать его еду, он обнаружил, что прогулка по солнечному, бодряще-теплому парку не вызывает у него особых возражений.

День пах опадающими листьями, углями из мангалов и едва уловимым, щекочущим сенную лихорадку запахом травы. Небо было ясным, без единого облачка. Сон Чжэ Юн ел хот-дог пальцами, аккуратно обходя тонко допустимые мазки горчицы и кусочки рубленого лука — единственное, что он позволял себе на еде. Кара, напротив, делала большие, восторженные укусы сочащегося, тяжелого хот-дога, такого огромного, что она едва могла обхватить его ртом целиком, с радостью пожирая огромное количество сосиски, булки, релиша, чили, лука и месива из майонеза, горчицы и кетчупа, перемешанных вместе.

— У вас, — сказал Сон Чжэ Юн, — кетчуп на носу.

Кара моргнула, затем фыркнула приглушенным смехом с набитым ртом, проглотила, достала из кармана комок измятых бумажных салфеток и стерла красное пятно с носа.

— Рональд Макдональд — не мой типаж.

Он слегка улыбнулся и отправил в рот кусочек булки от хот-дога.

— Красный — довольно привлекательный цвет.

— Можешь засунуть привлекательность себе в задницу**.  — Пока он хмурил бровь, гадая над ответом, она небрежно бросила: — Так. О тебе и Мэле.

Сон Чжэ Юн тут же нахмурился.

— Никаких «меня и Мэла» нет.

— Может, и нет. — Она покосилась на него, замедляя шаг, когда они шли по дорожкам, петляющим по парку и вокруг него. — А ты бы хотел, чтобы были?

Нет. Он абсолютно не собирался отвечать на эти вопросы.

— Он мой напарник, — твердо сказал он. — Я его прямой начальник. Это было бы совершенно неуместно.

— Было бы не в первый раз. Такое случается сплошь и рядом.

Кара отстранилась от него и перешагнула через бордюр, окаймлявший траву, чтобы приблизиться к бронзовым статуям мемориала полицейских и бетонному постаменту с табличкой между ними. Балансируя с наполовину съеденным хот-догом в одной руке, она с помощью другой руки вскарабкалась на табличку, устроившись сидеть, свесив ноги и ударяя пятками по гравированному тексту. Сон Чжэ Юн остановился неподалеку, опершись бедром о край бетонного квадрата.

Она задержалась на очередном укусе хот-дога, глядя в небо и щурясь.

— При нашей работе, — сказала она, — иногда трудно уживаться с гражданскими. Я имею в виду, для некоторых из нас это облегчение. Можно вернуться домой к людям, к которым не прикасаются вещи, поедающие нашу человечность каждый день. Мой муж — флорист. — Она издала насмешливый звук, похожий на смешок. — Он заставляет меня держать все фото с мест преступлений в свободной комнате, потому что он просто... не хочет всей этой смерти в нашем доме. Правило: никакой крови за обеденным столом. — Нежность и любовь в ее голосе были так болезненно очевидны; несмотря на свою резкость и грубость, она совершенно не стыдилась показывать теплоту, которую испытывала к мужу, в своих словах, в выражении лица — настолько откровенную и сырую, что на это почти было больно смотреть. — Но для некоторых из нас... единственные, кто понимает, — это те, кто несет ночную вахту вместе с нами. Те, кто снаружи ведет ту же битву, что и мы.

Сон Чжэ Юну пришлось отвернуться. Ему всегда было некомфортно с чужими эмоциями, с необходимостью как-то отвечать на их открытое выражение, потому что он часто не знал, как. Он опустил глаза, глядя на остатки своей еды в маленькой смятой бумажной обертке.

— Вы так видите нашу работу? Как битву?

— Не против людей снаружи, — сказала она. — Против самих себя. Против того, чтобы не стать... не знаю. Меньше, чем мы должны быть.

— Это... точный способ выразиться.

В нескольких словах описать, как легко стать черствым, холодным, забыть человеческую сторону работы и превратиться в монстра, которому никогда не стоило бы доверять значок и оружие. Сон Чжэ Юн вздохнул, позволяя себе покоситься на Кару. Насколько честным ему быть? И всё же...

И всё же.

Возможно, доверять своей интуиции в этой ситуации было не особенно мудро, но Кара Стенсон, похоже, не преследовала никакой скрытой цели. Скорее, она предлагала ему убежище, конфиденциальное место, где можно говорить о вещах, о которых он не мог говорить ни с кем другим, потому что они либо не знали Малкольма и не понимали ситуацию, либо стали бы задавать вопросы с позиции профессионального порицания. По какой-то причине она, кажется, решила, что так или иначе они будут друзьями, и его особого мнения по этому поводу не спрашивали.

И всё же было трудно настолько доверять ей, чтобы сказать:

— Но это не меняет того, что эта... эта привязанность к Малкольму неуместна. Я его даже не знаю; он не знает меня. Мы не пересекаем личные границы друг друга.

— Вы каждый день вместе на работе. Не обязательно знать, дразнили ли его в третьем классе. — Она смяла пустую обертку от хот-дога в шарик. — И он не обязан знать, есть ли у тебя аллергия на арахис.

— У меня нет аллергии на арахис.

Кара нахмурилась, затем бросила в него скомканную обертку. Он отклонился, сдерживая усмешку, но обертка всё равно ударила его в плечо и отскочила.

— Придурок, ты же знаешь, это была риторика. — Она спрыгнула с таблички на ноги, затем подобрала сбежавший комок бумаги и фольги и выбросила его в мусорный бак на тротуаре. — Суть в том, что вы спасали друг другу жизни. Вы показываете друг другу, кто вы есть, каждым решением, которое принимаете, когда единственный, на кого можно положиться в критический момент — это вы двое. — Она сунула руки в карманы джинсов, покачиваясь на каблуках своих практичных, утилитарных ботинок. — Такая связь может стать глубокой. И принести с собой серьезные чувства.

Сон Чжэ Юн нахмурился, затем оттолкнулся от таблички и выбросил остатки хот-дога в мусорку; аппетита у него не было.

— Почему мы ведем этот разговор, Стен... Кара?

— Потому что если вы оба не перестанете вести себя как придурки, я стукну вас головами друг об друга. На каждом гребаном месте преступления я должна смотреть, как вы танцуете друг вокруг друга. У меня от этого голова болит. Может, если бы вы просто переспали, вы бы успокоились и делали свою гребаную работу.

Сон Чжэ Юн чуть не поперхнулся следующим вдохом, и прежде чем понял, расхохотался — сдавленным, силой вырвавшимся из него звуком, который продержался несколько секунд, прежде чем он подавил его обратно. Лицо Кары расплылось в самодовольной, удовлетворенной ухмылке.

— Рассмешила тебя.

— На мгновение, — поправил Сон Чжэ Юн, затем вздохнул, качая головой. — Для меня не так просто, как вы выразились, «просто переспать». Отношения — это... сложно для меня. Секс — еще сложнее. Я обычно избегаю и того, и другого. — Он сморщил нос. — Моя жизнь и так слишком запутана для отношений.

— Ну и? Думаешь, ты защищаешь Мэла от этих сложностей, если не скажешь ему, что запал на него?

— Я не западал и не западаю, как вы выразились. — Даже произносить эти слова было неприятно. — Но да. Есть обстоятельства, которые его не касаются.

— Хочешь поговорить о том, что это за обстоятельства?

— Нет.

— Хочешь продолжать этот разговор?

— Нет, — проворчал он. — Как я уже сказал, это не важно. Крайне маловероятно, что Малкольм испытывает что-то большее, чем банальное физическое влечение, а любые попытки развить эту странную одержимость просто сделают наше партнерство неловким. — Он пожал плечами. — Мои чувства — моя ответственность. Я с ними разберусь, и они уйдут.

— И как это работает, а? — поддразнила Кара, затем усмехнулась еще шире, когда Сон Чжэ Юн метнул в нее взгляд. — Оу. Я получила первый смертельный взгляд. А я-то думала, они только для Мэла.

— Кажется, я пригласил вас обсудить дело.

— Так и было.

Улыбка Кары угасла; она задумчиво посмотрела на него мгновение, затем повернулась и продолжила идти по мощеной дорожке вокруг высокой башни «Феникс-Шот-Тауэр», шаги ее были неторопливыми, прогулочными. Сон Чжэ Юн поравнялся с ней, инстинктивно укорачивая шаг, чтобы соответствовать ее походке, и ждал, пока она нарушит задумчивое молчание.

— Среди того, что я нашла в нем, у меня есть соответствие для каждой раны, кроме той, от которой он умер.

Он взглянул на нее.

— То есть у вас есть рана, но нет оружия? Его не было среди других предметов, извлеченных при вскрытии?

— Не-а. Странновато, тебе не кажется? Если бы этот нож просто упал с шкафа и случайно вонзился ему прямо в сердце... он должен был бы там остаться. Митчеллы клянутся, что не трогали тело. И даже если трогали... если это был несчастный случай, какой смысл приподнимать эту тяжеленную хреновину, вытаскивать нож, а потом снова ронять шкаф на него?

— История Стейси Митчелл не складывалась даже без исследования тела. Добавление этих деталей делает еще менее вероятным, что события происходили так, как она описала. — Сон Чжэ Юн позволил взгляду расфокусироваться, следя за несколькими ранними осенними листьями, пока ветерок трепал их на ветках. Стебли едва держались, грозя оторваться. Наблюдение за такими мелкими деталями проясняло его мысли, позволяя сузить концентрацию на одной проблеме. — Можете описать точку входа?

— Вертикальный разрез, чистые края, около двух с половиной дюймов в длину, но укорачивающийся с глубиной. Вошел над левой лопаткой, отклонился вниз. Пересек коронарную артерию.

— А какой рост у жертвы?

— Чуть ниже шести футов.

Сон Чжэ Юн прищурился, вызывая в памяти образ места преступления.

— Отклонение вниз... однако конструкция шкафа предполагала бы, что нож, висящий на крючке, вошел бы по прямой траектории, и, скорее всего, учитывая высоту шкафа и жертвы, попал бы ему в поясницу или ниже лопатки.

— Ага. Пазлы просто не сходятся. Они есть, но повернуты не той стороной и вставлены не в те места. — Она скривила губу. — Можно подумать, они могли бы придумать ложь получше, чем такая небрежная и прозрачная.

— Одна физика этого противоречит здравому смыслу, но если Стейси и Дженнифер Митчелл были расстроены и действовали под влиянием эмоций, они, вероятно, были не в состоянии принимать рациональные решения или придумывать правдоподобную историю. — Сон Чжэ Юн глубоко вдохнул хрустящий морозный воздух — то особенное чувство на стыке сезонов, когда один вдох может быть одновременно влажно-теплым и пронзительно-холодным. Затем медленно выдохнул, пытаясь сосредоточиться, собраться с мыслями и обуздать растущее беспокойство по этому делу. — Помогло бы наличие ножа, когда отпечатки пальцев ничего не подтвердят на обычно используемом кухонном предмете?

— Мне плевать на отпечатки. Я просто хочу сравнить его с раной. — Кара поскребла ботинками по дорожке. Когда они вышли из-под деревьев на тротуар, граничащий с улицей, она остановилась, глядя на него снизу вверх. Солнце отражалось на ее лице, делая краски нестерпимо яркими. — Хочешь посмотреть на тело? Потыкать трупик?

— Я, пожалуй, воздержусь, — сухо ответил он. — Но если вы могли бы прислать мне фотографии вскрытия...

— Считай, что сделано. — Она указала большим пальцем вниз по улице. — Я возвращаюсь в участок. Ты со мной?

— Думаю, нет.

— Что собираешься делать?

— Выяснить, где нож.

— Оооу. — Она притворно захлопала ресницами. — Ты бы сделал это для меня? А я не говорила, что я замужем?

— Но вы никогда не носите кольцо.

— Я никогда не ношу кольцо в участке. — Она показала ему язык. — Я уже дважды теряла их внутри трупов. Если потеряю третье, Роуэн, наверное, разведется со мной.

Он уставился на нее с каменным лицом.

— Ваше чувство юмора оставляет желать лучшего. — Он прикусил внутреннюю сторону губы, покусывая, пока плоть не стала отдавать металлическим привкусом. — Я полагаю, допрос о ноже может оказаться более показательным, чем само орудие.

— Посади их на горячий стульчик, большой мальчик.

— «Большой мальчик»? — переспросил он, затем нахмурился. — Нет.

— Чем больше ты говоришь «нет», тем сильнее хочется найти новый способ заставить тебя скорчить эту рожицу. — Со смехом Кара послала ему насмешливый воздушный поцелуй и отвернулась, бодро вышагивая вниз по улице. — Дай знать, что найдешь, большой мальчик.

Сон Чжэ Юн сжал губы, но ничего не сказал, глядя, как она уходит.

Иметь друзей, подумал он, если можно назвать Кару Стенсон другом...

Это было слишком, черт возьми, странно.

Дом Митчелл в свете позднего дня выглядел как-то иначе — без криминалистического фургона и патрульной машины, безмолвно объявлявших о месте преступления. Здание казалось меньше, вход в жилище был затенен и словно сжался в себя.

Сон Чжэ Юн припарковал мотоцикл примерно в квартале и не торопясь пошел к дому, разглядывая здание. Вероятность вторжения постороннего была минимальна из-за самой конструкции — левая и правая стены были смежными с другими жилыми домами, так что оставались только передние и задние двери и окна. И окна, и двери были перекрыты решетками. И без того призрачная возможность того, что убийство организовал кто-то, кроме Стейси Митчелл, таяла на глазах просто из-за логистики, не оставлявшей иного варианта.

Стоя на крыльце и глядя на дверь, которая вот-вот откроется на очередную изматывающую беседу лицом к лицу с расстроенным человеком, он снова поймал себя на мысли: как жаль, что Малкольма нет рядом. Малкольм смог бы разобраться в его запутанных мыслях, помочь их распутать и, возможно, пролить свет на ту тьму, что засела в уголке его сознания, — на то грызущее, стрекочущее нечто, что шептало слишком много сомнений, с которыми он не мог справиться. Малкольм смог бы сложить вторую половину этой головоломки.

Сон Чжэ Юн закрыл глаза и выругался себе под нос.

Он не был так зависим от Малкольма Халаджи.

И он не скучал по его присутствию — по тому, как их «я» звучали в контрапункте, уравновешивая и усиливая друг друга. В одиночку он не мог достичь этого. 

Не сейчас, когда он не доверял себе.

Не после того, что случилось с Эдмундом Бишопом.

Дозволено ли ему вообще допрашивать подозреваемого одному?

Но выбор был сделан за него, когда дверь открылась прежде, чем он успел постучать. Стейси Митчелл стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с загнанной настороженностью животного, которое били так много раз, что оно уже привыкло, но всё равно не перестало бояться.

— Долго вы собираетесь так стоять? — спросила она.

Сон Чжэ Юн учтиво склонил голову.

— Миссис Митчелл.

Но прежде чем он успел сказать что-то еще, он заметил в коридоре за ней высокий чемодан на колесиках, наполовину открытый. Из верхнего отделения торчала одежда. Она повернула голову, проследив за его взглядом, затем обороняясь загородила чемодан от него.

Он приподнял бровь.

— Вы собираетесь. Вы куда-то уезжаете?

— В отель. И всё, — резко сказала она. — Та женщина сегодня утром сказала мне ничего не трогать на кухне, и это просто... — Она сглотнула, дрожь прошла по всему телу. — Вся эта кровь. Запах. Даже с... с ним... это слишком. Слишком жутко. Слишком жестоко. Так что мы остановимся в отеле через улицу, пока она не разрешит всё убрать. Если я вообще смогу здесь снова жить после... этого.

Интересно. Ее реакция на кровь и последствия места преступления была искренней — отвращение, омерзение, ужас, — но она не произнесла имя жертвы, вместо этого назвав Тима Митчелла подчеркнутым «ним» с ненавистью, а не с горем. Она еще не проронила ни слезы там, где Сон Чжэ Юн мог видеть, и ее глаза были ясными: не припухшими, не покрасневшими, без налитых кровью жилок. Было ли ее отвращение вызвано чувством вины или искренним ужасом от насилия, произошедшего в ее доме? Она уже деперсонализирует и дегуманизирует жертву, чтобы отстраниться от каких-либо эмоциональных вложений в его смерть или свою роль в ней? Она не может изобразить горе по поводу утраты мужа или просто переживает его в себе?

— Не могли бы вы сообщить мне, в каком именно отеле вы остановитесь? — спросил он.

— В «Бест Вестерн» неподалеку. Ничего особенного. — Ее губы сжались в циничную складку. — Это часть «не покидать город, потому что мы думаем, что вы могли убить своего мужа»?

— Что-то вроде того. — Черт. Это было слишком расплывчато и давало мало утешения в случае ее невиновности. Как Малкольм всегда знал, что сказать? — Я... мы лишь пытаемся быть дотошными.

— Потому что это было недостаточно тяжело для меня и Дженни, — выплюнула она. — Боже, тело еще не остыло, а вы уже ищете виноватых?

— Строго говоря, температура трупа...

— О господи. — Она издала полный отвращения звук и отступила, захлопывая дверь.

Сон Чжэ Юн быстро шагнул вперед, прижав ладонь к двери и остановив ее — едва-едва. Достаточно, чтобы помешать ей захлопнуться, и чтобы сохранить с ней зрительный контакт. Она злобно смотрела на него, и он вздохнул.

— Прошу прощения. Я не хочу причинять вам дополнительный эмоциональный стресс. Мы стараемся провести этот процесс максимально эффективно, но я также должен оставаться объективным. И я предпочел бы завершить это расследование при вашем содействии, а не добиваться ордера. — Он помедлил, затем добавил: — Пожалуйста.

Она окинула его сомневающимся взглядом, но давление на дверь ослабло.

— Что вам от меня нужно, детектив Юн?

Он убрал руку с двери.

— Я подумал, вам, возможно, будет интересно узнать, что Тима Митчелла убила не тупая травма от сковороды. — Он следил за той частью ее лица, которую мог видеть в щель. — Это было колотое ранение довольно большим кухонным ножом.

— О. — Ее лицо стало пустым — намеренно, очевидно, и оставалось таким несколько секунд, прежде чем сморщиться в озадаченную гримасу. — Наверное, это имеет смысл, у нас было много ножей и других вещей, висящих вдоль задней стены рабочей зоны...

— Многие из этих предметов были найдены воткнутыми в его тело, — заметил он. — Ножа, которым было нанесено смертельное ранение, однако, среди них не было.

Она отступила на шаг, будто снова попытается захлопнуть перед ним дверь.

— Что вы хотите сказать?

— Вы позволите мне пройти на вашу кухню, миссис Митчелл?

На мгновение он подумал, что она откажет, но вместо этого она отступила назад, впуская его. Даже если ее нежелание было очевидно в напряженном языке тела и в том, как она держалась обороняясь, будто ожидая удара.

— ...конечно.

Он вошел, задержавшись лишь на мгновение, чтобы закрыть за собой дверь, и последовал за ней через дом в длинную узкую кухню, тянувшуюся от передней части дома к задней. Шкаф был поставлен на место, но не отмыт от крови — пятна покрывали бледный лакированный ясень. Несколько пластиковых лопаток и скребков все еще висели на ряду крючков над столешницей из искусственного мрамора, а навесные шкафчики были распахнуты, их остекленные деревянные рамки треснули радиальными узорами. Вся посуда была убрана, но разбитые осколки нескольких тарелок оставались в почти высохшей луже крови, в которой лежал Тим Митчелл вместе со сковородой. Нижняя сторона сковороды была покрыта толстым слоем застывшей темно-красной субстанции, в которой застряло несколько волосков.

Никакого ножа на крючках. Он обошел кухню, обходя маркеры улик, оставленные Карой, и достал из кармана перчатку, натянув ее на правую руку, прежде чем открыть ящики и шкафчики. Единственное острое, что он нашел, — это стейк-ножи, слишком маленькие для прямого проникающего ранения длиной в два с половиной дюйма, и большой тесак, который не мог создать тот тип раны, который описала Кара или который он видел на фотографиях, присланных ею. Он даже проверил нижние шкафы шкафа, заглядывая за старую, потрепанную мультиварку, но там ничего не было.

Он выпрямился, стягивая перчатку. Если место преступления не было загрязнено, нож должен был находиться где-то в этой комнате — раз его не было на теле. Он нахмурился, снова окидывая взглядом кухню, и остановился на миссис Митчелл, которая стояла, сгорбившись и застыв в дверях.

— Где ваша дочь?

— Я отправила ее в школу, — быстро ответила она. — Это... это же важно — пытаться вернуть нормальную жизнь, правда? Чем-то заняться, чтобы было не так больно?

Он опустился на корточки рядом с осколками разбитых тарелок, изучая их. Можно ли было использовать осколок для нанесения раны? Он повернул голову, оценивая пятна крови, формы осколков, их положение, и тихо произнес:

— Это зависит от человека. Вы не были бы неправы, позволив ей остаться дома для переживания утраты. Однако, если ей нужен был комфорт привычного распорядка, позволить ей пойти в школу тоже не было ошибкой.

— ...да. — Она покусывала нижнюю губу зубом. — У вас не очень получается это официальное «общение с семьями погибших», знаете?

Сон Чжэ Юн ничего не сказал, сосредоточившись на осколках тарелок. Осколки разбились и разлетелись нормально — так, как и следовало от силы удара. Если бы какой-то осколок поднимали и клали обратно, это нарушило бы расположение мелких фрагментов и естественные позиции и углы, соответствующие распределению силы удара. Но ничего подобного не наблюдалось. Пятна крови соответствовали просачиванию вдоль краев, и ничего больше. Ни одного отсутствующего кусочка, который мог бы быть выброшен в пылу момента.

Значит, не разбитые тарелки.

В любом случае, маловероятный вариант. Острые края с равной вероятностью могли бы порезать и самого преступника, а кончик хрупкой керамики, скорее всего, отломился бы внутри раны, а не вышел бы плавно. Края самой раны тоже были бы другими — с иными следами от текстуры излома, и он достаточно доверял Каре: она заметила бы разницу между разрезом гладким лезвием ножа и более шероховатыми краями осколка.

Это было бесполезно, даже если он исключал наиболее неправдоподобные варианты.

Но там, в почти высохшей крови...

Был рисунок, похожий на начерченный пальцем, — прорезавший темно-красную муть до белого кафеля пола. Две линии, соединенные под прямым углом, одна короче другой — почти как заглавная буква «L». Возможно, ему это просто кажется, а на самом деле это следствие ошибки кого-то из криминалистов или случайности с участием самой миссис Митчелл или ее дочери.

Но на всякий случай он достал из кармана телефон и сфотографировал.

Он вынырнул из размышлений, наконец поднял голову и посмотрел на Стейси Митчелл, дав запоздалый ответ.

— Я знаю.

Она оперлась плечом о дверной косяк.

— Ха. По крайней мере, вы знаете, что вы мудак.

— Я знаю. — Он уперся руками в бедра и поднялся. — Я, однако, не намеренно им притворяюсь. У меня просто социальные и культурные трудности с адаптацией к различным стандартам ожидаемого и подобающего поведения. — Выпрямившись, он направился к ней, но остановился в нескольких шагах. — Где нож, миссис Митчелл?

Она дернула головой в сторону, уставившись через комнату.

— Откуда мне знать? Я даже не знала, что был нож.

— Есть рана, но нет подходящего ножа. У вас, должно быть, есть хотя бы приблизительные воспоминания о кухонных принадлежностях, которыми вы владеете. При такой глубокой ране оружие не могло выпасть само. Его должны были извлечь.

— Я этого не делала, — отрезала она.

Вот оно — тонкое ударение на «я». Она не извлекала нож.

Но кто-то другой — да.

— Я вам верю, — сказал он, затем взглянул мимо нее, в коридор. — Вы позволите мне обыскать остальную часть дома, миссис Митчелл?

— Нет. — Она резко покачала головой. — Не прошло и дня, как я начала осознавать случившееся, а вы... вы...

— Примите мои соболезнования и мои искренние извинения, мэм, но я должен напомнить вам, что этот дом — действующее место преступления.

— Моя кухня — действующее место преступления. Это не дает вам права рыться во всем моем доме, в моей жизни, в моей... — Голос у нее сорвался. Она оттолкнулась от кухонной двери и твердо указала в сторону коридора, на входную дверь. — Если хотите вернуться в мой дом, возвращайтесь с ордером. Убирайтесь.

Сон Чжэ Юн долго смотрел в ее глаза. Столько подавленных эмоций она пыталась сдерживать, но двух вещей она не могла скрыть:

синяка, который кричал о невысказанной истории, и обнаженного, сырого блеска страха в ее глазах.

И он мог только гадать, чего же она так сильно боится, если она действительно непричастна к смерти своего мужа.

Но в этот момент у него не было права оставаться в ее доме без ее разрешения, и он не собирался запугивать ее, чтобы заставить позволить ему остаться или обыскать помещение. Поэтому он лишь слегка поклонился и тихо произнес:

— Как скажете.

Она провожала его тяжелым, обвиняющим взглядом, пока он шел к двери. Дверь захлопнулась за ним так сильно, что замок щелкнул раньше, чем он сошел с крыльца. И даже тогда он чувствовал на себе ее взгляд сквозь окно. 

Тупик. По крайней мере, на данный момент.

Если бы он захотел, он мог бы списать ее ошибочное воспоминание о времени и последовательности событий на стресс и неуверенность под давлением, и всё же...

И всё же.

Слишком многое указывало на откровенную ложь, но, хотя у него были все основания, он не думал, что сможет задержать ее больше чем на пару часов допроса. 

Он также понял, что не хочет этого делать.

Потому что слои были глубоки, и довольно ужасный мотив начинал вырисовываться перед его мысленным взором.

Импульсивно, вместо того чтобы вернуться на тротуар к мотоциклу, он обошел здание сбоку. Под его ботинками захрустело несколько первых опавших листьев, когда он обогнул дом, соседний с Митчелл в их общем ряду, и прошел вдоль стены, выходящей на улицу, к двум придвинутым к зданию мусорным бакам. Он натянул свежие перчатки, затем поднял крышки обоих, выругался и снова опустил их.

Ничего. Опорожнены, вероятно, сегодня утром, ничего не осталось, кроме прилипших остатков и устойчивой вони. Если нож и был выброшен в мусор, то сейчас он уже на свалке.

Черт.

Он прислонился к стене, откинув голову на кирпичи, и стянул грязные перчатки. Ему это не нравилось. Ему не нравилось быть неуверенным в своих действиях или задаваться вопросом, стоит ли вообще заниматься этим делом. Ему не нравились зарождающиеся подозрения, и не нравился выбор, с которым он столкнется, если окажется прав. Ему нужно было подумать. Ему нужно было поговорить об этом.

И больше всего на свете ему был нужен Малкольм.

* «noxious-smelling pickle relish» — маринованный релиш (соус, обычно из огурцов, перца, лука, с уксусом и специями).

** В оригинале: «You can fetch these nuts.» Это грубая, вульгарная шутка со смыслом «отсоси/засунь в жопу/етс», но дословно означает «Можешь принести свои орехи»