3.«вторая сигарета»

утро пробилось сквозь щели в шторах, разливаясь по комнате бледным, пыльным светом. оно застало их за завтраком на полу, среди коробок. казалось, ночной инцидент с телефоном был просто дурным сном. глеб, поддавшись утренней эйфории и желанию всё исправить, старался изо всех сил. он был похож на большое, солнечное животное, пытающееся зализать раны.

— так, — он с энтузиазмом разломил пополам круассан, купленный накануне «на счастье». крошки посыпались на пол. — план на день. сначала быстренько дораспаковываем самое необходимое. потом идём в этот супермаркет через дорогу, закупаемся нормальной едой, а не тем, что осталось с переезда. а вечером… — он посмотрел на серафима с сияющими глазами, — вечером мы заказываем самую огромную пиццу, какую только найдём, включаем какой-нибудь дурацкий фильм ужасов, который ты боишься смотреть, и валяемся на этом самом полу с попкорном.. как думаешь, а???

викторов был полон энергии и надежды. говорил, жестикулировал, строил планы, пытаясь засыпать ими трещину, образовавшуюся между ними ночью. он то и дело протягивал руку через импровизированный «стол» из коробки и сжимал пальцы серафима, как бы проверяя, тут ли он, с ним ли он. его прикосновения были тёплыми, настойчивыми, немного тревожными.

серафим вяло ковырял вилкой в тарелке с овсянкой. он улыбался, но улыбка была какая-то стеклянная, неживая. он кивал на планы глеба, но взгляд его был расфокусированным и уставшим, будто он продолжал вести свой внутренний, ночной диалог.

— да, — откликался он время от времени. — звучит здорово. пицца… да, классно.

глеб, окрылённый его (пусть и вялым) согласием, расцвёл ещё сильнее. —я знал, что тебе понравится! мы тут всё обустроим, будет так уютно, ты вообще забудешь, что есть какая-то другая жизнь. только мы, пицца и дурацкие монстры на экране! — кудрявый снова схватил его руку и не отпускал, переплетая пальцы. — обещаю, будет весело.

и вот в этот момент, глядя на их сплетённые руки, мукка вдруг усмехнулся. усмешка была странной, нервной. —а что, если я скажу, что у меня, вообще-то, свои планы на сегодня? — произнёс он с лёгкой, шутливой интонацией, но в его глазах промелькнула тень чего-то настоящего.

воздух в комнате будто застыл. рука глеба непроизвольно разжалась. его улыбка замерла, стала напряжённой. —какие… какие ещё планы? — спросил он, пытаясь сохранить лёгкость, но внутри всё съёжилось.

сидорин выдержал паузу, наблюдя за его реакцией. потом он фыркнул и махнул рукой, делая вид, что сбрасывает напряжение. —да шучу я, шучу! не корчи такое лицо, глеб..— он засмеялся, но смех прозвучал фальшиво и резко, как треснувшее стекло.

глеб попытался расслабиться, выдохнуть, улыбнуться в ответ, но не успел. фальшивый смех серафима так же резко оборвался, и его лицо стало серьёзным, даже деловым.

— хотя, если честно, — он отодвинул тарелку и посмотрел на глеба прямым, твёрдым взглядом, — мне правда надо на пару часов съездить. к тому самому другу. по проекту. тому самому, с проводами.

сидорин сделал небольшую театральную паузу, чтобы придать своим словам вес.

— и ты просто охренеешь, — продолжил он, и в его голосе появились нотки азарта, будто он пытался увлечь викторова, переключить его внимание. — ты просто не представляешь, с кем мы сейчас коллабируем. это будет просто бомба. все будут говорить. я пока не могу сказать кто, это сюрприз, но… это того стоит. обещаю.

он говорил уверенно, гладко, снова используя те же приёмы — «важный проект», «известный человек», «сюрприз». он смотрел на глеба, пытаясь прочитать в его глазах если не восторг, то хотя бы понимание.

но глеб не восторгался. он просто сидел и смотрел на него. вся его утренняя радость, всё его солнечное настроение рухнуло в одно мгновение. он видел перед собой не парня, с которым только что строил планы на пиццу и фильмы. видел актёра, который играет хорошо отрепетированную роль.

в комнате повисло тяжёлое, неловкое молчание. сима, не дождавшись ответа, поспешно добавил: —я быстро! к вечеру вернусь, и тогда — всё, твой дурацкий фильм, твоя пицца, что угодно. договорились?

викторов медленно поднял на него глаза. в них не было ни злости, ни упрёков. только усталая, бесконечная пустота и горькое понимание. он видел это спектакль. и он понимал, что за ним скрывается.

брюнет не стал спрашивать. не стал кричать. не стал умолять. он просто безвольно кивнул, опустив глаза на свои руки.

— конечно, — тихо сказал он. — договорились. конечно..

***

вечер опустился на город, густой и беспросветный. в квартире было тихо и пусто. глеб сидел на полу, спиной к дивану, и тупо смотрел на экран телефона. он так и не дождался ответа от андрея. тишина в ответ была красноречивее любых слов. она кричала, что он чужой, что он лишний в этом кругу, что его вопросы — назойливая муха, которую все игнорируют.

отчаяние начало подступать комом к горлу, холодное и липкое. он уже почти смирился с тем, что будет сидеть здесь, в этой пустой коробке, и сходить с ума от неизвестности. но потом его взгляд упал на профиль в соцсети. не пирокинезиса. алисы. его девушки.

они не были близки, но пересекались, и она всегда казалась ему адекватной и здравомыслящей. руки сами потянулись написать. сообщение вышло отчаянным, почти унизительным, но ему было уже всё равно.

«привет, извини за беспокойство. ты не в курсе, где сима? он утром уехал к другу по проекту, должен был к вечеру вернуться, но его нет, телефон не отвечает. я начинаю волноваться. может, ты что-то знаешь?»

он не ожидал быстрого ответа. но ответ пришёл почти мгновенно. не текст. звонок. сердце глеба ёкнуло и упало куда-то в пятки. он с трудом нажал на кнопку ответа.

—алло? — его голос прозвучал сипло.

— глеб, — голос алисы был тихим, серьёзным, без обычной весёлой задорности. — ты где сейчас?

—дома, — ответил он. — в новой квартире. я же вам, говорил вроде.. ребят..

—сиди там. я подъеду. через пятнадцать минут.

она положила трубку, не дав ему ничего спросить. эти пятнадцать минут показались вечностью. викторов ходил из угла в угол, сердце колотилось, как птица в клетке. он ничего не понимал. почему она звонит? почему не сказала ничего по телефону? что она знает?

ровно через пятнадцать минут в дверь постучали. тихо, но настойчиво. глеб рванул открывать.

на пороге стояла огнева. одетая как на вечеринку — короткое чёрное платье, яркая помада. но лицо у неё было не праздничное, а напряжённое, усталое. она не стала заходить, лишь опустила глаза, не в силах смотреть ему в лицо.

— пошли, — коротко бросила она. —куда? — растерялся кудрявый. — что случилось? с серафимом что-то?

—просто иди за мной, — она повернулась и пошла к лифту, не оборачиваясь.

он, как автомат, накинул первую попавшуюся куртку и вышел, захлопнув дверь. они ехали в лифте в гнетущем молчании. глеб смотрел на её неподвижное лицо и чувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком.

она привела его к дому в центре, недалеко от клубной улицы. из-за двери одной из квартир на верхнем этаже доносился громкий бас, смех, голоса. вечеринка. алиса достала ключ-карту и приложила к замку. дверь открылась.

на них обрушилась стена звука — громкая электронная музыка, гул десятков голосов, смех. в прихожей куча курток и чьих-то туфель. алиса, не снимая своей обуви, прошла внутрь. викторов, растерянный, машинально снял кроссовки и пошёл за ней.

он оглядывался. всё было как на любой тусовке — люди с бокалами, кто-то танцует, кто-то громко спорит о музыке. ничего необычного. он искал глазами серафима, но его нигде не было видно.

черноволосая вдруг остановилась и обернулась к нему. её лицо было странным — виноватым и жёстким одновременно.

—слушай, глеб… — она начала, но потом передумала. — знаешь что? пойдём лучше покурим. На балконе. разговаривать тут невозможно.

она взяла его за локоть и попыталась развернуть обратно к выходу. еë пальцы впились в его руку с неестественной силой. огнева не вела его, а скорее заслоняла собой, не пуская дальше в квартиру.

и тут его вдруг осенило. глеб посмотрел на её напряжённое лицо, на её избегающий взгляд, на эту нарочитую попытку увести его. испуг. в её глазах был испуг.

он резко дёрнул руку.

—что такое, алиса? — его голос прозвучал громче, чем он хотел. — что тут происходит? где он?

она попыталась снова его схватить. —глеб, идиот, просто пойдём со мной! — в её голосе появилась паника.— и такое бывает, ничего страшного! пойдём, я тебе всё объясню, глеб..

«и такое бывает». эти слова прозвучали как приговор. он оттолкнул её, уже не стараясь быть сильным, и рванул вглубь квартиры, расталкивая людей. сердце стучало где-то в висках, перекрывая музыку.

он прошёл гостиную, кухню… и остановился в дверях небольшой комнаты, которую, видимо, использовали как гардеробную или кабинет. там было немного тише.

и там он увидел их.

серафим стоял, прислонившись к стеллажу. он был без пиджака, рубашка расстёгнута. и к нему прижималась девушка. незнакомая. высокая, в ярко-красном платье. она что-то шептала ему на ухо, смеясь, а он улыбался в ответ своей самой обаятельной, самой продажной улыбкой. его рука лежала у неё на талии.

кудрявый замер в дверях. весь шум вечеринки, весь мир — всё это исчезло, сузившись до этой картинки. он не чувствовал ни злости, ни боли. только абсолютную, оглушающую пустоту.

он сделал шаг вперёд. скрип пола под ногой заставил сидорина поднять голову. его взгляд встретился с взглядом глеба. улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись шоком, а затем — стремительной, панической маской попытки взять ситуацию под контроль.

— глеб? — он отстранился от девушки, сделав шаг вперёд. — что ты тут… как ты…

викторов не смотрел на девушку. Он смотрел только на него. его лицо было абсолютно спокойным, каменным.

— и что, — тихо спросил он. его голос был ровным, без единой дрожи. — провода разобрали? проект ваш завершили? охренительный, кстати, коллаб. прямо бомба.

серафим замер. он видел это спокойствие. и он понял, что это — хуже любой истерики. он открыл рот, чтобы что-то сказать, найти новую ложь, отбрехаться, но слова не шли. сидорин просто стоял и смотрел на глеба, и в его глазах читалась лишь паника загнанного в угол зверя.

— я… — он попытался начать, но глеб его перебил.

— всё время враньё, — продолжил викторов, всё так же тихо, почти задумчиво. — с самого утра. провода. федя. срочные дела. важный проект. ты строил из себя такого занятого, делового, такого… нужного. а сам… — он кивнул в сторону смущённо отступившей девушки, — это и есть твой «срочный проект»?

— глеб, послушай, это не то, что ты думаешь… — наконец выдавил из себя серафим, но его голос звучал слабо и фальшиво.

— а что я думаю? — глеб подошёл ближе. — думаю, что ты трус. думаю, что ты лжец. думаю, что ты привёл меня в нашу квартиру, уложил спать с поцелуями, а сам сбежал на свою вечеринку к какой-то… — он не стал договаривать.

он ждал. ждал оправданий, крика, ответной агрессии. но мукка молчал. он просто стоял, опустив голову, и молчал. его молчание было хуже любого крика. оно было признанием.

глеб посмотрел на него ещё несколько секунд. потом медленно, очень медленно, повернулся и пошёл обратно. он прошёл через гостиную, не видя никого, толкая людей, которые на него косились. он вышел в прихожую, сел на пол и начал судорожно надевать кроссовки. руки дрожали, шнурки не слушались.

из комнаты выскочил серафим. —глеб, подожди! дай объяснить!

глеб не обернулся. он завязал шнурок, поднялся и, не глядя на него, потянул на себя ручку двери.

— глеб..

дверь захлопнулась, отсекая этот крик. он побежал по лестнице вниз, не в силах ждать лифт. он бежал по ночным улицам, не чувствуя ни усталости, ни холода. внутри была только одна мысль, одно слово, которое билось в такт его бегу: «всё. всё. всё».

***

ночь была холодной и беззвёздной. глеб сидел на детской качеле на пустой площадке, раскачиваясь на одном сиденье. пластик трещал под ним. в одной руке у него тлела сигарета, в другой — почти пустая бутылка дешёвой водки. он делал очередной глоток, и едкая жидкость обжигала горло, но не могла прогнать внутренний холод. в голове стоял оглушительный гул — от музыки с той вечеринки, от голоса серафима, от звука хлопнувшей двери.

викторов не слышал шагов. только когда тень упала на него, он медленно поднял голову. перед ним стоял пирокинезис. он был без куртки, в одном худи, руки засунуты в карманы. лицо серьёзное, уставшее.

не говоря ни слова, андрей выхватил у него из руки бутылку. —эту дрянь много будешь пить? — его голос был низким, без эмоций. — смысл?

глеб тупо посмотрел на него, потом на свою пустую ладонь. он безвольно махнул рукой и затянулся сигаретой. —отдай, — сипло произнёс он. — какая тебе разница?

—какая разница? — фёдорович усмехнулся беззвучно. — ты сейчас тут один с бутылкой сидишь, а он там уже с кем-то новым обжимается. вот какая разница.

он отставил бутыль в сторону, подальше. глеб даже не попытался её вернуть. он просто снова уставился в темноту перед собой.

—чего пришёл? — спросил он, и в его голосе была лишь усталая пустота. — пришёл посмотреть на дурака? ну, смотри. всё в порядке. всё как всегда.

андрей молчал секунду, будто собираясь с мыслями. потом тяжело вздохнул. —слушай… прости, что не сказал тебе сразу. в той переписке.

глеб резко повернулся к нему. в его глазах, налитых алкоголем и болью, вспыхнул огонёк.

—а! — он хрипло рассмеялся. — вот оно что! пришёл извиняться? мол, извини, друг, что не предупредил, что твоего парня трахают на стороне?? или же, извини глеб, не предупредил о том, о чем нужно говорить блять! — кудрявый в спешке, сигарету закурил. — да пошёл ты, сука..

он резко встал, намереваясь уйти, шатаясь. но блондин был быстрее. он сделал резкий шаг вперёд и преградил ему путь. он не толкал его, просто встал как стена.

—послушай меня, — его голос приобрёл металлические нотки.

— ..отстань.— викторов попытался оттолкнуть его, но его руки были ватными. андрей даже не пошевелился.

внезапно светловолосый схватил его за плечи. сильно, почти больно. он притянул его к себе так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. глеб мог чувствовать его дыхание.

—я не хотел тебя обидеть..— вдруг почти крикнул андрей, и в его голосе прорвалось что-то настоящее, долго сдерживаемое. — понимаешь? я не хотел тебя расстроить! я видел, как ты на него смотришь, как ты светишься! я думал… я думал, оно само рассосётся! я думал, он одумается! я хотел как лучше, блять, как лучше — для тебя.. не для себя, глеб, не для него. понимаешь?

викторов замер в его хватке, глаза расширились от неожиданности. он пытался понять, что происходит.

— я не для того пришёл, чтобы смеяться! — продолжал Андрей, тряся его. — я пришёл, потому что не могу смотреть, как ты себя гробишь из-за него! из-за этого… — он с силой выдохнул, не договорив ругательство. — потому что я…

он запнулся, сжал его плечи ещё сильнее, его пальцы впивались в ткань куртки.

он отпустил его так же резко, как и схватил. выдохнул, отступил на шаг, провёл рукой по лицу. сказав это, он будто скинул с себя тяжёлый груз. федорович повернулся, чтобы уйти, оставив глеба в полном ошеломлении.

глеб стоял, не двигаясь. мозг, затуманенный алкоглем и горем, медленно переваривал услышанное. любит. долго. молчал. из-за него. из-за серафима.

внезапно что-то в нём щёлкнуло. вся ярость, вся боль, всё предательство, которое он ощутил сегодня, нашли новый выход. викторов развернулся.

— как лучше? — его голос сорвался на крик.

и он изо всех сил ударил андрея по лицу. пощёчина прозвучала оглушительно громко в ночной тишине. андрей отшатнулся, прижал ладонь к щеке. в его глазах вспыхнуло сначала недоумение, потом боль, а затем — понимание и горечь. он думал, что глеб бьёт его за молчание, за признание, за всё это.

— я… — начал он.

но глеб не дал ему договорить. В его действиях не было больше злости. была какая-то отчаянная, животная страсть. он рванулся вперёд, схватил андрея за лицо и притянул к себе, грубо, почти жестоко прижавшись губами к его губам.

это был не нежный поцелуй. это было столкновение. это было падение. в нём была соль слёз, вкус водки и крови, привкус чужой помады с вечеринки и горькое отчаяние. викторов целовал его так, будто пытался забыться, уничтожить в себе память о сегодняшнем дне, выжечь боль чем-то новым, острым, пусть и таким же болезненным.

андрей сначала застыл от шока, потом его руки медленно поднялись и обхватили глеба, притягивая его ближе, отвечая на этот безумный, отчаянный поцелуй с той же силой.