3DxWho

Где эта тонкая грань между страстной любовью и жгучей зависимостью? Где лимиты безумства в отношении к другому человеку? Как понять, что тянутся два человека друг к другу не только из-за плотского животного желания, а из-за сердечных чувств?

Ни Чон Чонгук, ни Пак Чимин не могут дать ответы на эти вопросы, погрязнув в них сами, как в зыбучих песках: сколько ни старайся выбрать – затягивает всё сильнее и глубже. 

Лидеры опасных банд были вместе три года, на протяжении которых расставались и сходились бесчисленное количество раз, громкие ссоры которых заканчивались громким сексом, злость и гнев друг на друга пресекались страстью сталкивающихся тел. В примирении они танцевали под дождём, целовались и смеялись, а после сушили друг другу волосы и согревались голые под одеялом за просмотром дурацких ромкомов – казалось, были совсем как обычные возлюбленные. 

 Вот только они не были обычными возлюбленными.

Были ли они вообще влюблены? Любовь ли это, раз она токсичным ядом проедает грудную клетку, выворачивает наизнанку и заставляет трястись от нужды в человеке? 

Страшная зависимость. Дикая, безудержная страсть. Эгоистичная жадность обладать человеком. Эти подходящие для них слова никак не вяжутся с понятием “любви”, в отношениях они лишь губят друг друга всё больше.

Неизбежный конец настигает их резко, неожиданно, как летняя гроза, предзнаменования которой были, но успешно игнорировались. Всему приходит свой конец, а у них это было неминуемым с самого начала. 

— На этот раз всё, Чонгук, это последнее наше расставание, — с серьёзной сухой строгость процеживает Чимин, глядя в его глаза своими пустыми и ледяными. — Не звони мне, не пиши и не ищи меня. Я набью тебе морду, если увижу, что ты следишь за мной. 

— Детка, ты слишком высокого мнения о себе, — выразительно изгибает бровь Чонгук, сложив руки на груди. — Сам же накинешься на меня первым совсем не с кулаками, если мы случайно пересечёмся. Мне плевать, мы ведь и так столько раз расходились. 

— И это конечный раз, — жёстко бросает блондин и разворачивается, уходя вдаль тёмной улицы с несколькими фонарями под начинающийся дождь. 

Чёртов сезон дождей. Чонгук мокнет под ливнем, так и оставишь стоять на том месте, не понимая, почему тело оцепенело и приросло к земле, почему всё нутро так противно сдавливает, стискивает рёбра и ломает позвонки.

«Ничего, побесится немного и вернется ко мне» — думает мужчина, закуривая сигарету, выдыхая дым в открытое окно из машины, нервно стуча пальцами по кожаному рулю. Челюсти сжаты, всё тело напряжено, острый взгляд скользит по пустой улице с до боли знакомым домом, надеясь увидеть возвращающегося туда блондина. Вот только его всё нет. Не было весь вечер и эту позднюю ночь. 

 — Детка, — с ядовитым дымом сам себе хмуро выдыхает Чон, раздраженно растягивая языком щеку, — и почему же ты не дома?..

 Он не выдерживает и делает звонок, выругавшись. Конечно, ответа не последовало. Ревностная злость накрывает с головой, заставляя почти что зарычать, и Чонгуку приходится постараться, чтобы взять себя в руки и уехать оттуда. Твердит себе, что не приедет больше на эту улицу, что подождет ещё, ведь Чимин вернется. Всегда возвращался.

Но сам же Чон возвращается на эту улицу через день. А после безнадежно ищет его среди толпы общих знакомых в клубе, которым заправляет банда Пака, хмуро и угрожающе возвышаясь над всеми. 

 
— Б-босс уходил с-с каким-то парнем, — заикаясь, напуганно мямлит бармен, прекрасно зная, что за этим последует. 

 Опасное рычание, разбитый стакан с недопитым виски и достающийся машинально пистолет. Потому что чёрта с два Чонгук допустит, чтобы Чимин «уходил с каким-то парнем». Вот только пулю придётся приберечь на потом, ведь Чон без понятия, где искать того, по кому так предательски скулит всё нутро. 

 Чонгук не может без него. 

 Ему не плевать совершенно — он болен. Зависим. Во власти своего эгоизма иметь рядом Чимина.

 
Чонгук знает, что руки трясутся не от алкоголя. Знает, что чертовски зависим Чимином, но всегда считал, что это взаимно. И опровержение этих мыслей ломает ещё сильнее. 

Череда звонков остаётся без ответа. Сменяя номер за номером, Чон не перестаёт звонить ему и писать, лишь бы получить хоть что-то в ответ. Лишь бы хоть короткое сообщение было написано для него одного ответом на всю его тягу к Чимину.

“Детка, возьми трубку” 

“Я соскучился”. 

Он знает, что Чимин наверняка смотрит на экран телефона и блокирует его, откладывая подальше от себя. Слишком детально представляет, видя перед собой эту чёткую картину сонного и лохматого парня, сводящего брови к переносице и надувшего пухлые губы, и очередной стакан виски оказывается опустошён. Чонгука сильно шатает, ноги еле держат, но ведут посреди ночи к заветной улице, к дому Чимина, туда, куда мужчина мог дойти с закрытыми глазами в любом состоянии. Он опирается о старую телефонную будку спиной и откидывает назад голову, стеклянным взглядом глядя в одни единственные тёмные окна. Он заваливается в ту самую будку и судорожно набирает номер, слыша отдающие грохотом в сердце гудки. 

 И когда они прекращаются, когда телефон снимают на другом конце, это самое сердце Чонгука пропускает удар, останавливаясь. Слышится только размеренное дыхание из трубки и тяжёлые вдохи мужчины, который выдавливает из себя хриплый шёпот: 

— Чимин, я соскучился…

— Хватит, чёрт возьми! — с дрожащим криком восклицает Пак, невольно содрогнувшись. — Прекрати, прекрати говорить это, звонить и писать! Мы расстались, и я не вернусь к тебе. 

В старой телефонной будке тишина с громкими обрывистыми гудками брошенной трубки. 

Боль. Ярость. Обида. Гнев. Тоска. На Чонгука обрушивается шквал этих эмоций, пригвождающий к мокрому асфальту от гребанного дождя. 

Секс поможет отвлечься. Должен помочь — это же просто физическое удовлетворение, это удовольствие и разрядка для тела. 

Чон грубо трахает какого-то шлюховатого парня и не чувствует никакого удовольствия. Он злится, когда слышит чужие низкие звоны, так сильно отличающиеся от тех звонких и мелодичных высокого голоса, что были усладой для ушей. 

— Блять, заткнись, — раздражено рычит Чонгук, вжимая лицо парня в постель, недовольно скалясь. — Стони выше или молчи нахрен. 

 Он закрывает глаза, чтобы не видеть чистую спину без татуировок фаз луны, обхватывает слишком тощую талию и хмурится. В нём вскипает проклятая злость, которую он просто выплёскивает на этом трясущемся парне. 

Невозможно. Невозможно отвлечься ни дешёвым сексом, ни дорогим алкоголем. Это не помогает — душит ещё больше, завязывая на шее петлю. Чонгук видит Чимина везде, во всём, чувствует дикую ломку, сводящую с ума, доводящую до криков и сбитых в кровь костяшек. При резких толчках в свою временную игрушку хрипит заветное имя и брезгливо отталкивает его, лезущего с отвратительными для него поцелуями:

 — Ты неплох. Но ты не он. Не смей меня целовать.

— Ах, господин, я могу бы и для вас кем угодно, — забвенно улыбается парень, с вожделением проститута принимая в себя чужую плоть. — Трахайте меня и зовите Чимином сколько угодно. 

— Покрась волосы в блонд и заткнись, — угрюмо хрипит тот, небрежно швыряя его на кровать и залпом выпивая алкоголь, чтобы пропасть сознанием и чувствами. 

Уже в который раз Чонгук обнаруживает себя на знакомой улице с несколькими тусклыми фонарями. Уже в который раз сидит в машине и курит, опустошенно глядя на горящий свет в определенных окнах, а после тоскливо провожает взглядом стекающие дорожки дождя по окнам автомобиля. 

Иногда он видит его, вальяжно идущего по этой самой улице или к своему клубу. Как всегда такого безупречного, дерзкого, настолько красивого, что немеет всё тело. И настолько не его, не Чонгука, что это доводит до безумия. 

«Плевать. Плевать. Плевать» — убеждает себя мужчина, когда на летней террасе в одном из баров на мирном собрании нескольких банд Чимин флиртует с каким-то ублюдком, пожирающим его глазами. 

Чонгуку нет до этого дело — он сам трахает шлюху и испытывает чувство ненавистной злости к блондину. Чонгук не имеет никакого права чувствовать эту ревность. И уж точно не должен был ощутить такую до сумасшествия сильную боль, начавшуюся от высохшего органа в груди и отозвавшуюся в каждом миллиметре тела, когда заметил, как тот самый сукин сын засасывает Чимина и трогает его своими мерзкими руками, прижимая к своему байку. 

Лишь единицы из банд, приближенные к главарям, знали об «отношениях» своих лидеров, которые хоть и были пьяные вдребезги, но не могли не опасливо скосить глаза на помрачневшего Чонгука, предусмотрительно отойдя подальше. 

Чонгуку стоило бы отвести залитый кровью взгляд, разбить кулак о стену, выпить очередную бутылку и унять эту невыносимую боль физическим удовлетворением. Стоило бы, вот только его зависимость сильнее здравого смысла, обиды или грусти. Эта зависимость была наравне по силе с этой самой болью в груди, и они подпитывают друг друга, заставляя каменное тело двигаться. 

Чон слишком резко отцепляет незнакомца от удивлённого Чимина и сразу же бьёт по челюсти несколько раз. Он бьет ногой ему под коленями и кидает на землю, чтобы уже там пнуть в живот перед тем, как опуститься и продолжить набивать ему лицо. 

— … ты сейчас убьёшь его, конченный ты идиот! — строго рявкает блондин, пытаясь образумить мужчину, схватив за ворот куртки и оттянув, продолжая уже в приказном тоне: — Остановись, хватит, сейчас же остановись! 

И Чонгук останавливается. Тяжело и часто дыша, с руками в крови и несколькими красными каплями на лице, он похож на разъяренного зверя, унять которого может только один человек — его владелец. Чон даже не смотрит на Чимина, просто вырывается из его хватки и молча уходит, пока ему все уступают дорогу. 

В баре моет руки и лицо, глядя на своё отражение через разбитое зеркало беспристрастно, словно не узнавая себя.

Кажется, именно так выглядит зависимый человек, погрязший в пучине этой токсичной зависимости, больной другим человеком. 

Мужчина ступает прямо по лужам, идёт к своей машине, оставив её где-то меж дворов, и не спеша достает сигарету.

 — Эй! — вдруг слышится звонкое позади, от чего всё тело передёргивает, но Чон не подаёт виду, продолжая идти вперёд и закуривая на ходу. — Эй, Чонгук!

 И тогда чужие шаги с характерным звуком каблучков ботинок о мокрый асфальт становятся чаще и громче, переходя на бег. Чонгука с силой разворачивают к себе, оставаясь на расстоянии вытянутой руки. Ну конечно: пара самый красивых, сексуальных, жестоких и холодных лисьих глаз сейчас пронзают мужчину насквозь. 

 — Ты какого хера там устроил? 

— Я делал, делаю и буду делать, что хочу, — слишком медленно, растянуто и надменно проговаривает Чон, специально дунув сигаретный дым ему в лицо. 

— Это было низко даже для тебя, – недовольно цокает тот, скривившись. — Сколько можно тебе повторять: между нами всё кончено. Я могу трахаться с кем хочу, ты трахаешь свою шлюху и не смей считать меня своей собственностью. И хватит постоянно приезжать на мою улицу – ты выглядишь как одержимый маньяк. 

— Может, я и есть одержимый тобой маньяк, — с опасным рыком предупреждения из глотки хрипит Чон, сощурив острые глаза. — И однажды я сорвусь, как срывается каждый человек с зависимостью. 

Он разворачивается и собирается было уйти, как его вновь с силой поворачивают к себе и вдруг припечатывают к стене. Чимин опирается рукой о поверхность у его головы, приближается почти вплотную и чуть ли не шипит, обжигающим взглядом впиваясь в него. Для Чонгука же это действие подобно зажжённой спичке, почти что брошенной в горючее — сердце сжимается и забивается быстрее, всё нутро болезненно сдавливает от острого желания обладать этим человеком, каждая клеточка тела раскаляется. Однако вида не показывается, сохраняет высокомерие на лице и раздражающе весёлые языки пламени в глубоких глазах, лишь мышцы заметно напрягаются из-за того, что с плеч спадает куртка. 

— Хах, — только и выдыхает хрипло Чон, поднося сигарету к губам, нарочно медленно делая затяжку, наблюдая за бушующими эмоциями Чимина. 

— Как же ты меня бесишь, — жёстко процеживает сквозь сжатые зубы тот, практически не моргая. — Я тебя ненавижу.

— Это взаимно, детка. Как и взаимно то, что ты так же зависим мной, как и я тобой, — хитро ухмыляется мужчина, видя это по томным глазам напротив, по его напряжённому выражению лица и этим действиям. — Будь это не так, ты бы не пошёл за мной. Ты бы дал мне уйти. Я бы не вызывал у тебя таких эмоций и такую ненависть. Но ты ненавидишь меня, потому что знаешь, что не можешь избавиться от этой тяги ко мне…

— Заткнись! — рявкает Пак, обхватывая его за горло, ещё больше вжимая в стену и душа, разгорячаясь и заходясь в чувствах агрессивной злости всё сильнее от вида довольного лица мужчины, блаженно улыбающегося. 

— О да, детка, души меня сильнее, — с низким гортанным стоном отвечает тот, вызывающе томным взглядом поедая его. 

Кислорода не хватает, голова начинает идти кругом и всё перед глазами плывёт, но это чертовски нравится Чонгуку, ещё раз застонавшего от усилившейся хватки на шее. И только Чимин ослабляет её на мгновение, как мужчина выбрасывает сигарету, обхватывает парня за руки, заведя их за спину, и талию и быстро меняет их положения тел. Теперь он прижимает хрипящего Пака лицом к стене, вжимаясь всем своим телом в его, тяжело дыша прямо в ухо, влажными и горячими губами касаясь его.

— Чувствуешь? — сипло спрашивает Чон, потеревшись своим ощутимо твёрдым членом о сочный зад застывшего Чимина, вместе с тем языком проводит от мочки до хряща. — Ты так быстро и сильно заводишь меня. Я хочу только тебя одного каждую грёбанную секунду этой грёбанной жизни. И я не просто хочу трахать тебя: я хочу знать, что ты только мой, что я всецело обладаю тобой. Я хочу владеть тобой. 

— Ты псих, Чонгук, действительно больной, — с хрипотцой проговаривает Пак, выворачивая шею так, чтобы на своих губах чувствовать его дыхание, и специально поддаётся задом назад, чтобы надавить на его возбуждение. — И я, блять, такой же. 

Мгновение — оба срываются. Так, как рано или поздно срываются зависимые люди. Они пытались противостоять этой ядовитой тяге, отравляющей их изнутри, но прямо сейчас прорывают сдерживаемые оковы и поддаются этому чувству. Они вгрызаются в губы друг друга с такой яростью, что раздирают их зубами в кровь. Их тела сталкиваются в дикой страсти, ударяются друг о друга, а руки жадно и страстно исследуют плавные изгибы. 

Чонгук вжимает блондина в стену, срывает с него кожанку, плюхнувшуюся в лужу в ногах, поднимает его ногу, обхватывая за бедро, и опускает на свой пояс, делая имитацию толчка через одежду прямо в его возбуждённый член. Его язык вовсю исследует полость рта, проталкивается ещё глубже, точно желая языком трахнуть его горло, между тем всасывая и сминая поочерёдно распухшие до красноты и боли губы. Длинными пальцами ловко расстёгивает его ремень и чуть приспускает широкие синие джинсы, чтобы своей ладонью с силой обхватить оголённую ягодицу парня, вызывая дрожь желания в его теле и соблазнительный стон. 

Первые крупные капли с затянувшегося тёмными тучами неба падают на их волосы, стекают по лицам и шеям вниз, и слишком быстро несколько капель превращаются в настоящий ливень. 

— Чёртов сезон дождей, — нехотя прерывая страстный поцелуй, одновременно хрипят мужчины, а после усмехаются с блеском в глазах. 

Чонгук хватает его за руку и вдруг срывается с места, заставляя его бежать за собой через стену летнего дождя прямо к дорогой и редкой модели автомобиля, запрыгивая сразу на заднее сидение. И только они оказываются внутри, как Чимин берёт его щеки в свои ладони и притягивает к себе для продолжения головокружительного поцелуя. Он избавляет Чона от его куртки и давящего ремня, умещается удобнее сверху на нём и требовательно укладывает его вдоль сидений. 

— Прямо так? — выразительно изгибает бровь Чонгук, когда Пак со всей своей гибкостью стягивает с себя джинсы и нижнее бельё, властно обхватив его стоящий колом член и подставляя к своему входу, даже не позволив мужчине растянуть его. 

— Да, чёрт тебя возьми, прямо так, —фырчит тот, лишь смочив плоть своими слюнями, перед этим безумно сексуально обсосав свои пальцы. 

Потому что нет сил больше терпеть. Потому что они оба не могут противостоять своей зависимости. И Чимин громко выстанывает, задрожав и запрокинув назад голову, когда головка крупного члена с приятной болью пропадает внутри него, раздвигая сухие, тугие стенки мышц, которые всё равно так желанно принимают его. Эта картина сводит Чонгука с ума, проникает в разум, отпечатываясь татуировкой воспоминаний и возбуждая ещё больше. Его плоть, наполовину в самом прекрасном парне, горит, всё его нутро горит, сердце горит – кажется, мужчина сгорит и развеется пеплом по ветру, просто станет сажей на асфальте из-за проливных дождей. Он опускает руки на талию Чимина, стискивает сильнее и ведёт их выше к манящей груди, проводит пальцами одной руки по буквам слова “Nevermind”, а другой ласкает твёрдый сосок, теребя его и сжимая. А после вдруг резко напрягается и делает такой мощный толчок тазом, что Паку приходится согнуться, чтобы не удариться головой о крышу автомобиля. 

— И-идиот, агх, — с протяжённым стоном хрипит тот, дрожащими руками упираясь о сильный торс лежащего мужчины, злостно при этом рыкнув, когда в него полностью вдолбили член. 

— Давай, детка, поскачи на мне, — гортанно стонет Чонгук, до покраснения сжимая сочные бёдра и делая сильный шлепок по распластавшимся на его паху ягодицам. 

И Чимин глаза закатывает от удовольствия, тут же начиная двигаться. Он с жадностью глубоко принимает в себя его крупный орган, сотрясаясь на нём, проезжаясь то вперёд-назад, то вверх-вниз. Внутри него уже так мокро и жарко — Чон сходит с ума от этого чувства, слегка покачивается в такт его толчкам, позволяя самому парню трахать свой член, с каждым разом ускоряясь. И мужчина глаз отвести не может от красоты Чимина, упивается его чертами лица, затвердевшими сосками, рельефом мышц груди и живота, скользит вожделенным взглядом ниже к его плоти, что при каждом толчке ударяется о нижний пресс Чона. Тот скалится в блаженстве и вдруг обхватывает чужой орган пальцами, сразу же массируя чувствительную головку. Чимина же пробивает на дрожь и вызывает звонкий стон с его невозможно манящих пухлых губ. 

Пока Чимин ещё активнее скачет на раскалённом члене, Чонгук дрочит ему, горячо хрипя: 

— Б-блять, как же ты прекрасен… Ах, Чимин, как я скучал по тебе, ты невероятен… 

Они больше не могут терпеть: оба кончают почти одновременно с громкими стонами, которые исчезают в чувственном поцелуе. Чонгук лишь наспех стягивает с себя оставшуюся на нём майку, испачканную чужой спермой, и притягивает Чимина к себе для жарких объятий и длительного поцелуя, лишающего кислорода. Их тела вновь наполняются жгучим желанием, напоминая им, почему они так сильно зависимы друг другом, и Чон с рыком отрывается от самых сладких губ, чтобы перевернуть того на живот и поставить на четвереньки, насколько это возможно в тесноте задних сидений. Одной рукой обволакивает его талию, другой сильной хваткой впивается в его светлые волосы, сжимая их в кулаке и оттягивая на себя – вместе с тем он сразу же снова вталкивает в него член. 

— Да, детка, вот так, — шепчет Чон, сразу же срываясь на быстрый и сильный темп, продолжая держать его за волосы, заставляя тем самым почти что упираться щекой в окно, по ту сторону которого льёт ливень, заглушая их стоны удовольствия. 

— Ещ.. ещё, Чонгук, — хнычет Чимин между краткими стонами, выгибаясь в пояснице. — Ещё жёстче: трахни меня нормально, как трахаешь своих шлюх... Блять!

И он срывается на крик, закатывая глаза и дрожа, когда с опасным рыком мужчина вдалбливает в него свой член немного под другим углом по самые яйца. Он отпускает его волосы, чтобы вместо этого схватить его за шею и начать насаживать его на себя так сильно и быстро, что дыхание сбивается и перед глазами всё плывёт. 

– Не говори так, детка, ты моя самая любимая грязная шлюшка, – сбивчиво рычит Чонгук, склонясь больше к нему, чтобы удобнее обхватить за переднюю часть шеи и придушить, продолжая хрипеть на ухо: — Моя любимая дерзкая сучка. Я с ума схожу по тебе и нихрена не могу и не хочу ничего делать со своей зависимостью к тебе. 

— Это взаимно, и-идиот, — довольно хмыкает Чимин, прикрывая глаза и полностью отдаваясь ощущениям блаженного удовольствия, слишком уж сильно наслаждаясь происходящим, этим мужчиной и его словами. 

Как бы тяжело им ни было друг с другом, сколько бы они ни ссорились, ревновали и злились — порознь им ещё хуже, и от этой болезни им не излечиться. Сколько бы они ни расставались — их всегда будет тянуть друг другу. Это ядовитая зависимость будет медленно прожигать их изнутри, но главное, что они будут вместе, рядом. 

Зависимость, страсть, привязанность или утоление плотской утехи — плевать совершенно, что между ними, когда они танцуют под дождём на пути домой, держась за руки и кружась, когда они принимают горячий душ вместе, моют тела друг друга и волосы, дразня и шутя, между тем разделяя то жаркие, то мягкие поцелуи.

А может это и есть любовь. Любовь дикая, необузданная, опасная. Любовь двух людей, не понимающих, что это за чувство, но упиваясь им рядом друг с другом.