3.4 Бухта

Через стол сидела компания каких-то с виду приезжих предпринимателей во главе со знакомым юным чиновником. Пять лет назад он называл меня только братом, а теперь глазками сделал, мол, не мешай, я работаю. Ладно, дело тяжёлое, ловить рыбку на рыбку, мешать не будем.

- Он офигенен. Он мог бы стать еще более офигенным, но для этого нужно совершить несколько действий. Не учиться, не бороться, нет, просто их совершить, но всё недосуг. И в этом скрылось несовершенство, - я бросил кости на специальную маленькую тарелочку и назидательно воздел указательный палец.

- Другие люди не так офигенны. И в этом скрыта печаль.

В этом кабаке тоже тянуло на философию. Море было в десяти метрах, причем не безбрежное, а впадающее своим языком в Севастополь. И этот его кусок был для меня, наверное, самым приличным с точки зрения ощущения пространства в Крыму как городской среды.

Чайки, якоря, какие-то катера все еще куда-то ходят и вот-вот отправятся. Всё это создавало определённую атмосферу, которая иногда даже помогала восстанавливать нервные клетки.

Немного, но тоже хлеб.

Хотя как-то и тут мы шли всё с тем же Профессором и к нам прицепились бабушка из зазывающих в прибрежное путешествие. Я ей сказал, что вот, мы сами только приехали. А Профессор добавил, что он бы сказал, приплыли.

Но это ощущение, про приплыли, в Южной бухте у меня временно исчезает. Тут рыба просто отличная, а без денег не нужно сюда ходить. Когда полная тарелка барабули или луфаря, какие проблемы?

Однажды я пребывал очередной раз в трудном периоде и мне вдруг мой товарищ припомнил, почему-то с негативным таким оттенком, помнишь, ты когда приезжал, всех кормил рыбой прямо тарелками? Ну, помню, и что? А другой на это сказал, что кормил, наверное, не с руки.

Ну, или не с той.

На всех, короче, не угодишь, но мне в Южной бухте нравится.

Вот мы здесь и сидели, и философствовали. И сплетничали, без этого нам никак.

Навигатор по-прежнему генерировал уверенность в собственной правоте и щедро раздавал её для других. Он был толст, рассеян, несколько с утра уже под шафе, но крепок, могуч. При том, что я вешу ближе к ста десяти, при встрече он меня так нежно прижал, что я тонко пискнул. Очень на себя непохоже и неожиданно.

Мы посмеялись.

А еще он был пока живой классик и говорил так, как будто выбивал при этом на мраморе. Стихотворение, в котором у разоренного порога стоит задумчивый хохол, пронимает меня насквозь. Я его считаю лучшим произведением на тему нашей современной истории. А простым тезисом, что Россия это мы, я останавливал бесполезные споры с совершенно разными персонажами. От не очень дружелюбно настроенных лично ко мне в тот момент крымских татар до сотрудников местного и материкового ФМС.

Мы с ним в детстве жили по разные стороны одного школьного стадиона, и я даже брал читать у них гимназические учебники по русской истории, еще старые. Семья была образованная.  

Сейчас этот образованный живой одессит-классик добил первый графин и смотрел на меня, вытирая губы от рыбы, явно оценивающе.

- Я вот подумал, что не могут же быть все дебилы.

- Спорный тезис.

- И решил я сообразить, почему именно нас затянуло в эту молотилку, а наших соседей или школьных друзей, например, нет?

- Потому что в Одессе нельзя сделать бесплатно контрреволюцию, а бюджеты у всех свои.

- Вот! Ты как раз правильно рассуждаешь.

- Конечно, правильно, об этом даже в кино сказали, Красная Шапочка.

- Не Шапочка, а мадам Соколовская.

- Ну, лицо-то у нее одно.

- Не, ты не понял. Вот у тебя такая работа, ты, допустим, политик. Поэтому на все, что происходит в политике, ты реагируешь остро и в первую очередь.

- Я не политик.

- Политик, просто плохой, раз мы тут сидим, а не у себя на районе.

Я промолчал.

- И Профессор политик, и Джамиль при всем его совершенстве. Но вдруг политика кончилась и началась война, звездорез. Ты просто и к политике не привык, и все время ломишься что-то сделать, хотя в ней как раз нужно было делать только громкие заявления.

Я с сомнением посмотрел на новый графин, который принесла официантка.

- А кто-то успел привыкнуть, будучи депутатом, и поэтому даже пытался с кем-то как-то полемизировать, что-то решать, в мэры даже люди хотели выбраться.

- Ну так каждый считает, что песня эта не про него.

- Вот! Снова правильно. А как полежишь носом в пол в собственном офисе, куда в окна светят фонариком, чтобы найти, так всё политическое проходит.

- Так так и есть. Пока не прижмёт, у нас все дипломаты. Остальные просто не умеют себя вести, те, кто уже попал. 

 - А у соседей же по-другому. Люди хотят быть практичными и думают, что все рубятся за бабло. А у них бабло в принципе не с политики, кто-то барыжит, кто-то детским хором руководит. 

- Но при этом все почему-то думают, что у нас город какой-то особенно пророссийский. А получается, что барыжный вообще больше, чем политический.

- В День Победы выйти с портретом деда это одно, а штурмовать оружейки это совсем другое. Потому что каждый же заранее думает, как потом с этого съехать, а как ты съедешь с измены Родине? Статья на всех одинаковая. Вот они все и продолжают, кто петь, кто барыжить. А про политику думают, что это цирк, причем платный.

- Я с этой политики столько бабла набил, что самому много даже. Охотно могу делиться, но никто не берёт.

- Это потому что нет же целевой группы.

- А кто у нас целевая группа?

- Ну, смотри, я раньше думал, что вот еще чуть-чуть и нам просто будут платить за знание алфавита. 

- Обходятся невербальным образом, в основном. Знаками. Тут, особенно, телепаты все. Один подумал, что второй подумал и все подумали, что уже придумали. 

- Именно так. Сейчас в высоких даже верхах оказались люди, которые даже не знают, что есть такой алфавит. Ну и он им и не нужен.

- Слушай, это похоже на теоретическое обоснование того, что я называю морально-бытовым банкротством. Парадокс, но оно у каждого разное, а если сразу у всех смотреть - одинаковое.

- Это когда что?

- Это когда ты вдруг понимаешь, что больше никто особо не радуется тому, что ты просто есть. Как мама, например, в детстве или учителя в школе, если они нормальные. И когда всё, что ты делал, уже недостаточно для того, чтобы как раз просто жить. А что делать, ты не понимаешь, потому что всё, что понимал, ты уже сделал.

- И денег брать тоже негде. 

- Да. И надо что-то изобретать, а ты уже старый. И выросли следующие, тебе говорят, давай, братан, двигайся. Можно ставить черту и рисовать годы жизни. Мужик, у тебя все было. 

- Ну ты совсем прямо мрачный. Я просто пытаюсь понять, что вижу и описываю, как понимаю. 

- Персонифицируешь противника?

- Именно. Мне очень не хочется ненавидеть прямо по площадям, я хочу выборочно врагов для себя оставить. Я же сепар, я сепарирую.

 Так мы болтали уже часок, если не два, но нужная мне мысль как-то не оформлялась. А я сюда именно чтоб воспарить пришел, духом над суетой, и поймать практический образ нужного мне решения. Для этого и Навигатора вызвонил, чтоб он меня заболтал, а я перестал думать напряжённо и смог бы догадаться легко.

Но пока не догадывался.

На что ловить этого оленя, на какую морковку? Он же просто так мне ничего не расскажет, а бить зря обычного человека по почкам у меня всегда плохо кончается. Ну и легенды прикрытия нету же никакой. Что я ему скажу, здравствуйте?

Я в очередной раз поднял голову от обнажающегося скелета тоненькой рыбки и увидел в пяти метрах от себя шагающее решение. Моя морковка и легенда прикрытия чесала справа налево мимо нашей веранды в сопровождении какого-то бугая, который очень старался выглядеть грозным.

 Элис, как всегда, была в какой-то хламиде, а на лице у нее был макияж, как у индейцев, только с цыганско-молдаванским уклоном. При и так высоком от Бога росте она еще взгромоздилась на каблуки, так что не заметить это было нельзя.

Публика на пароме даже чуток примолкла.

 Мне оставалось только встать и как торпеда из советского автомата про морской бой пойти наперерез из-за нашего стола к этой парочке.

 Бам! Да я же попал!

 - Элис, привет!  

Назад к содержанию