3/3

Пятница наступила с той же жестокой неторопливостью, с какой секундная стрелка подползает к концу рабочей недели. Пор переоделся три раза. Сначала свободные джинсы и футболка с принтом (слишком по-дружески). Потом рубашка на пуговицах и брюки (слишком официально). Затем снова джинсы, но футболку сменил на тонкий свитер с вырезом, открывающим ключицы. Посмотрел в зеркало. Подумал о том, что Тити наверняка будет в своей неизменной белой рубашке. Подумал о том, как расстёгивал эту рубашку в ту самую ночь: пуговица за пуговицей, с таким терпением, от которого у Пора до сих пор подкашивались колени.

— Хватит, — сказал он своему отражению. — Ты идёшь смотреть кино. Не трахаться.

Отражение скептически изогнуло бровь.

---

Квартира Тити оказалась именно такой, как Пор и представлял: минимализм, порядок до стерильности, белые стены, книжные полки, на которых книги рассортированны по цветам корешков, и ни одной лишней вещи. Даже пульт от телевизора лежал под прямым углом к краю стола.

— Ты живёшь в каталоге IKEA, — сказал Пор, переступая порог. — Я чувствую себя бактерией. Сейчас меня начнут дезинфицировать.

— Приятно, что ты пришёл, — проигнорировал колкость Тити, закрывая дверь. — Проходи. Тапки в шкафу.

— Тапки? У тебя есть тапки для гостей?

— Есть. Для отца. Он иногда заезжает.

Пор обулся в пушистые тапки небесно-голубого цвета и почувствовал себя полным идиотом. Тити тем временем прошёл на кухню: маленькую, но такую же идеально организованную. Оттуда запахло имбирём и соевым соусом.

— Ты готовишь? — удивился Пор, заглядывая через плечо.

— Я разогреваю, — поправил Тити, помешивая что-то в воке. — Приготовил утром. Том ям. Не слишком острый, потому что ты... ну, ты, кажется, не любишь острое.

— Откуда ты знаешь, что я не люблю острое?

— В столовой на прошлой неделе ты добавил в лапшу всего одну ложку чили. А обычно добавляют две.

Пор прислонился к дверному косяку, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно иррациональное.

— Ты следишь за тем, как я ем?

— Я наблюдательный. Это часть профессии, — Тити выключил плиту и разлил суп по глубоким тарелкам. — Иди садись. Хлеб в хлебнице.

— У тебя есть хлебница, — повторил Пор, садясь за маленький обеденный стол, на котором уже стояли салфетки, сложенные веером. — У меня дома хлеб лежит в пакете, на котором написано «Срок годности до...»

— Это твои проблемы. Ешь.

Они ели молча. Неловкость первой главы растворилась в паре, поднимающимся из тарелок. Иногда локти соприкасались на узком столе, Тити первым отодвигал руку, Пор делал вид, что не заметил.

Суп был идеальным. Настолько идеальным, что Пор почувствовал себя неуютно.

— Ты не мог просто заказать пиццу? — спросил он, когда тарелки опустели. — Зачем вся эта возня?

— Потому что я не знал, понравишься ли ты мне трезвым, — ответил Тити, убирая посуду в раковину. — А если бы заказал пиццу — это было бы безлико. Как будто я не стараюсь.

— А ты стараешься?

Тити повернулся. В полутени кухни его лицо выглядело мягче. Исчезла та стальная собранность, которая бесила Пора на рабочих встречах.

— Я стараюсь не испортить то, что может оказаться хорошим, — сказал он. — Идём. Фильм.

---

Угловой диван тёмно-серого цвета оказался настолько мягким, что Пор провалился в него по пояс. Тити сел на противоположный конец. Между ними образовалась нейтральная полоса шириной в полтора метра.

— Что смотрим? — спросил Пор, разглядывая корешки дисков. — О, «Властелин колец»? Серьёзно? Расширенная версия?

— Это классика, — парировал Тити, вставляя диск. — И она длинная. Если нам станет неловко, мы сможем сделать вид, что увлеклись сюжетом.

— Ты просчитываешь свидания как военные операции, — усмехнулся Пор, но без насмешки. — Это жутко и мило одновременно.

— Я не умею иначе, — признался Тити, беря пульт. — Я всегда планирую. Импровизация — это твоё.

— Моё. И посмотри, к чему она привела, — Пор показал на себя, кивнул на Тити, указывая на всю эту ситуацию. — Мы здесь. В тапках. Едим суп. Я даже не знаю, как это называется.

— Это называется «свидание», — тихо сказал Тити и нажал «Play».

Экран засветился голубым светом. Начались титры. Первые полчаса никто не проронил ни слова. Пор смотрел на экран, но не видел ни хоббитов, ни Гэндальфа. Он слышал, как дышит Тити. Ровно. Спокойно. Слишком ровно для человека, который сидит в двух метрах от того, с кем переспал пять дней назад.

На сороковой минуте Пор не выдержал.

— Ты спишь?

— Нет.

— Почему тогда не двигаешься?

— Боюсь нарушить баланс, — ответил Тити, и в его голосе проскользнула первая за весь вечер нотка настоящей незащищённой неуверенности. — Ты далеко. Я думал, ты хочешь дистанции.

— Я хочу, чтобы ты перестал быть роботом, — выдохнул Пор, и прежде чем успел подумать, подвинулся на середину дивана. — Иди сюда. Если мы собираемся смотреть три часа кино, я не намерен напрягать шею.

Тити не двинулся. Его пальцы сжали пульт так, что тот жалобно скрипнул.

— Пор...

— Тити. — Голос Пора стал ниже, мягче, с той самой хрипотцой, которая всегда выводила оппонента из себя на переговорах. — Ты пригласил меня. Ты приготовил суп. Ты надел эту свою дурацкую белую рубашку, хотя знал, что она мне нравится. Ты хотел, чтобы я приблизился. Так перестань притворяться.

— Я не притворяюсь.

— Тогда докажи.

Тити положил пульт на подлокотник ровно параллельно краю и подвинулся. Сначала на десять сантиметров. Потом ещё на десять. Их бёдра соприкоснулись. Пор опустил голову на спинку дивана и посмотрел на Тити из-под ресниц.

— Видишь? Не больно.

— Не больно, — эхом отозвался Тити. Его дыхание сбилось. — Ты пахнешь... не как в офисе.

— Я не пользуюсь одеколоном дома. Это просто мыло.

— Мне нравится.

Пор и сам не понял, когда это случилось. Его пальцы легли на запястье Тити. Не сжали, просто легли. Коснулись тонкой кожи, под которой бешено стучал пульс. Такой быстрый, что Пор невольно улыбнулся.

— Ты волнуешься, — констатировал он.

— Я не волнуюсь. Я... сосредоточен.

— На чём? На фильме?

— На тебе.

Слова вырвались раньше, чем Тити успел их проглотить. Он замер как зверь в свете фар. Пор тоже замер. А потом их лица оказались слишком близко. Так близко, что Тити видел крошечную родинку под левым глазом Пора, которую раньше не замечал.

— Поцелуй меня, — сказал Пор. Это была не просьба. Это была инструкция. — Ты же сверху, помнишь? Действуй.

— Ты всегда командуешь, даже когда просишь, — прошептал Тити, но наклонился.

Их первый трезвый поцелуй оказался совсем не похож на тот пьяный. Он был медленным, исследующим. Тити касался губ Пора так, будто пробовал на вкус. Аккуратно, с той же сосредоточенностью, с какой он настраивал микрофон перед записью. Но когда Пор приоткрыл рот и провёл языком по его нижней губе, сосредоточенность рухнула.

Тити зарычал. Негромко, откуда-то из груди. И прижал Пора к себе одной рукой за поясницу, другой за затылок. Целовал уже не пробуя, а забирая. Жадно, глубоко, так, что Пор застонал в его рот и вцепился в воротник рубашки.

— Медленнее, — выдохнул Пор между поцелуями. — Мы не на перегонки.

— Ты попросил не притворяться, — ответил Тити, спускаясь губами к его шее. — Вот я и не притворяюсь.

— Господи, — прошептал Пор, запрокидывая голову. — Как ты можешь быть таким... таким...

— Каким?

— Идеально неправильным.

Тити отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. Его зрачки расширились, губы припухли. Он выглядел потерянно и жадно одновременно.

— Ты меня пугаешь, — сказал он. — Сильнее, чем любой кастинг. Сильнее, чем дедлайн. Ты пугаешь меня тем, что мне... не всё равно.

— Мне тоже не всё равно, — Пор провёл пальцем по его скуле, такой острой, что можно было порезаться. — И это ужасно. Потому что мы коллеги. Конкуренты. Два петуха на одной навозной куче.

— Романтичная метафора.

— Я актёр, а не поэт.

Тити усмехнулся. Впервые по-настоящему, открыто, и от этого смеха у Пора внутри что-то перевернулось.

— Давай договоримся, — сказал Тити, всё ещё держа его за затылок. — Прямо сейчас. Фильм мы не досмотрим. Это факт.

— Это факт, — кивнул Пор, уже расстёгивая пуговицы на чужой рубашке.

— Значит, у нас есть два варианта. Первый: ты уходишь. Мы делаем вид, что сегодня ничего не было. В понедельник снова ненавидим друг друга.

— А второй?

— Второй, — Тити перехватил его руки и мягко, но твёрдо завёл их за голову Пора, прижимая запястья к дивану одной ладонью, — второй: ты остаёшься. Мы смотрим фильм завтра утром. И я готовлю тебе завтрак.

— Завтрак — это серьёзное обещание, — прошептал Пор, глядя снизу вверх туда, где тёмный силуэт Тити заслонял свет экрана. — Если ты приготовишь мне завтрак, я решу, что ты влюблён.

— А ты против?

— Нет, — голос Пора сорвался. — Не против. Но если ты меня обманешь, если это просто секс, и завтра ты снова станешь льдиной, я уйду из студии. Найду другую работу.

— Не найдёшь. Ты слишком любишь конкуренцию, — Тити наклонился и поцеловал его в уголок губ легко, почти невесомо. — И меня. Ты тоже меня любишь. Признай.

— Я не...

— В субботу, когда ты спал, ты прижимался ко мне и бормотал: «Не уходи». Я не спал. Я слышал.

Пор закрыл глаза. Щёки горели, как в тот раз, когда Тити впервые посмотрел на него на кастинге. Долго, с непонятной смесью интереса и презрения.

— Ты жуткий человек, — сказал он. — Ты собираешь компромат даже в постели.

— Это не компромат. Это доказательство. — Тити отпустил его запястья и легонько толкнул в грудь, заставляя лечь на диван горизонтально. — Ты меня хочешь. Но ты также болеешь мной. И я болен. Так что прекратим играть.

Пор открыл глаза. Тити нависал над ним, опираясь на локти, и в его взгляде не было ни холода, ни расчёта. Там была такая незащищённая, такая неловкая нежность, что у Пора защипало в носу.

— Ты плачешь? — удивился Тити.

— Нет. Это аллергия на твой парфюм.

— Я не пользуюсь парфюмом дома.

— Тогда аллергия на твою идиотскую честность, — всхлипнул Пор и сам потянулся за поцелуем. — Просто делай уже что-нибудь. И не смей останавливаться. Понял?

— Понял, — сказал Тити.

И не остановился.

Они целовались долго. Так долго, что Фродо и Сэм успели бы дойти до Мордора пешком. Рубашка Тити полетела на пол, свитер Пора последовал за ней. На этот раз не было ни спешки пьяной ночи, ни неловкости первого раза. Была только близость. Такая тесная, что Пор чувствовал каждый вздох, каждую дрожь напряжённых мышц под ладонями.

— Ты красивый, — прошептал Тити ему в плечо. — Я всегда это знал. С первого дня. Я просто... бесился от этого.

— Я тоже, — хрипло ответил Пор, царапая его спину: на этот раз осознанно, не жестоко, а так, чтобы остался след. — Думал, если буду тебя доставать, перестану замечать, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит.

— Я улыбаюсь?

— Как ребёнок. Это отвратительно.

— Ты врёшь.

— Проверь.

И Тити проверил. Всем телом, каждым движением, каждым сбитым выдохом. Когда они оказались на кровати (когда они успели дойти до спальни? Пор не помнил, ноги несли сами), он опёрся на руки над ним и замер.

— Можно? — спросил Тити.

— Только что мы полчаса лапали друг друга на диване, а ты спрашиваешь разрешения? — фыркнул Пор, дрыгая ногой, чтобы сбросить джинсы.

— Я всегда спрашиваю. Это вежливость.

— Тити, если ты сейчас не займёшься со мной любовью, я встану и уйду.

— Это не любовь, — сказал Тити, опускаясь на него медленно, так, что у Пора перехватило дыхание. — Это... начало.

— Какая разница, как называть, — простонал Пор, обхватывая его ногами и вжимая пятки в поясницу. — Просто двигайся. И не смей останавливаться, пока я не скажу.

— Ты много говоришь, — заметил Тити, начиная движение: глубокое, ровное, как пульс.

— Это моя работа.

— Замолчи.

— Заставь.

Тити заставил. Поцелуем. Глубоким, почти грубым, заглушающим любые слова, кроме тех, что не произносятся вслух. В темноте спальни, пахнущей лавандой и двумя переплетёнными телами, Пор вцепился в его плечи и думал только об одном: как он мог два года притворяться, что ненавидит этого человека? Как можно ненавидеть того, кто сейчас шепчет ему на ухо «тише, я здесь, я не уйду»?

Финал наступил, когда оба забыли, где заканчивается один и начинается другой. Пор кончил первым с тихим, сдавленным криком, который он пытался спрятать в чужом плече. Тити последовал за ним, уткнувшись лбом в подушку рядом с его головой, тяжело дыша и всё ещё сжимая его в объятиях.

Они лежали так минут пять. Может, десять. Тити первым нарушил молчание.

— Фильм мы не посмотрели, — сказал он в потолок.

— К чёрту фильм, — ответил Пор, лениво чертя узоры на его груди. — Ты обещал завтрак.

— Обещал.

— Если это будут просто хлопья с молоком, я обижусь.

— Я умею печь блины, — хмыкнул Тити. — Но они получаются неровными.

— Я люблю неровные блины, — Пор приподнялся на локте и поцеловал его в подбородок. — Ты вообще умеешь быть несовершенным?

— Сейчас, да. Лежу с тобой. Это моё главное несовершенство.

— Комплимент? От Тити? — Пор притворно схватился за сердце. — Я упаду в обморок.

— Не упадёшь. Я поймаю.

Они замолчали. Вдалеке из гостиной, всё ещё доносились звуки фильма: герои кричали, орки атаковали. А здесь, в тёплой, пахнущей потом и близостью спальне, рождалось что-то новое. Хрупкое, смешное и совершенно невероятное.

— Пор, — прошептал Тити.

— М-м?

— Ты и правда не уйдёшь из студии?

— Нет, — улыбнулся тот, утыкаясь носом в его шею. — Ты слишком хороший конкурент. С тобой весело.

— Я тоже не уйду.

— Знаю.

---

Утро субботы пахло мукой, молоком и жареным маслом. Пор проснулся от звука шипения сковороды и доносящегося из кухни тихого ругательства.

— Чёртова лопатка... ну почему она прилипает?..

Он натянул футболку Тити (большую, до колен) и пошёл на запах. Тити стоял у плиты в пижамных штанах и фартуке в горошек. Такой нелепый, что у Пора защемило сердце.

— Блины, — объяснил Тити, не оборачиваясь. — Как обещал.

— Они... горят? — осторожно спросил Пор, заглядывая на сковороду.

— Нет. Они карамелизируются.

— Тити, они чёрные.

— Это здоровая корочка.

Пор подошёл сзади, обнял его за талию и положил подбородок на плечо.

— Ты ужасный повар, — сказал он.

— Зато я умею читать сценарии с выражением.

— И трахаться с выражением.

Тити поперхнулся воздухом.

— Пор!

— Что? Я делаю тебе комплимент, — Пор чмокнул его в щеку. — Клади эти угли на тарелку. И давай сюда кофе.

Они сели за маленький стол, залитый утренним солнцем. Блины были несъедобными : резиновыми и горькими. Но Пор умял три штуки, потому что Тити смотрел на него с таким напряжённым ожиданием, будто от этого завтрака зависела судьба мирового дубляжа.

— Вкусно, — соврал Пор.

— Врёшь.

— Угу. — Пор отодвинул тарелку и накрыл его ладонь своей. — Но мне нравится, что ты старался.

— Я всегда стараюсь, когда... — Тити запнулся.

— Когда что?

— Когда хочу, чтобы человек остался.

Пор сжал его пальцы. Сильно. Так, что побелели костяшки.

— Я никуда не уйду, — сказал он. — По крайней мере, пока ты не перестанешь меня бесить.

— А если я никогда не перестану?

— Тогда, Тити, нам придётся провести вместе очень много времени.

Тити посмотрел на их переплетённые пальцы, потом в глаза Пора и улыбнулся. Той самой улыбкой: детской, открытой, которую Пор подглядел однажды на кастинге и которую теперь мог видеть каждое утро.

— Договорились, — сказал Тити.

— Договорились.

В гостиной всё ещё крутился диск — Фродо и Сэм наконец добрались до Роковой Горы. Но никто из них уже не смотрел.

Они смотрели друг на друга.

И это было лучше любого фильма.