300

Крошечная деревушка, затерянная в зелени холмов, казалась Чону именно тем местом, где его творческий кризис наконец-то сдастся. Невысокий молодой человек с короткой копной тёмных прядей, падающих на лоб, купил старый домик на последние сбережения от скромных авансов за свои романы. «Вдохновение, — говорил он агентству, — должно жить в тишине, вдали от городского шума».

Но то вдохновение, которое он так искал, как выяснилось, жило в липкой, непролазной грязи, которая затянула колёса его старенькой машины с отчаянным чавкающим звуком. Чону вышел, глядя с тоской на хлюпающее месиво, в котором утонула его единственная связь с цивилизацией. Теперь серый капот был покрыт тонким слоем грязных брызгов, а стеклоочистители бессмысленно вздрагивали от ветра, будто тоже понимали бесполезность происходящего. Дождь, начавший накрапывать, довершал картину абсолютного отчаяния.

– Идеально, — сказал он вслух. – Просто идеально.

Его лёгкая куртка вмиг промочилась насквозь, холодная ткань неприятно прилипала к телу. Капли собирались на ресницах и стекали по щекам. Совсем новые кеды, не предназначенные для такой погоды, утопали в жиже, каждый шаг отдаваясь влажным шлепком. Осознав всю безнадёжность идеи раскопать колёса руками, Чону, сгорбившись, побрёл по дороге в том направлении, где, как он помнил по навигатору, должен был быть его новый дом. Дорога впереди тянулась узкой тёмной полосой, блестящей от дождя, а по краям колыхались насыщенно-зелёные кусты, будто наблюдая за его жалким походом.

Чону прошёл не больше километра, промокший до нитки и начавший жалеть о всех своих глупых жизненных выборах. Он уже представил себе медленную и влажную смерть от простуды в этой богом забытой дыре, как вдруг впереди, из-за поворота, появилась фигура. Очень внушительная фигура. Мужчина стоял под огромным раскидистым дубом, словно наблюдая за разворачивающейся драмой. Он был довольно внушителен: широкие плечи, рост под метр девяносто, в руках он держал топор, перекинутый через плечо. Сердце Чону учащенно забилось — городские страшилки о деревенских маньяках всплыли в памяти сами собой.

– Застряли? — прокричал мужчина через шум дождя. Голос у него был низкий, приятно обволакивающий, словно бархат. 

Чону, почувствовав себя ещё более жалким и мелким на его фоне, лишь кивнул, с трудом вытаскивая ногу из очередной лужи.

– Я... да. Вон, машина. Не проехать.

– Тут после дождя не проехать даже местным на тракторах, — мужчина шагнул навстречу, и Чону невольно отступил на шаг, запрокинув голову, чтобы разглядеть его лицо. Чёрные, словно смоль, волосы, отросшая чёлка, спадающая на лицо влажной прядью, пронзительные глаза, в которых читалась какая-то хитрая усмешка.

– Меня зовут Со Мунджо. Я живу неподалёку, — добавил он, чуть наклонив голову, и голос его прозвучал довольно ровно и спокойно, будто он заранее знал, что появится именно в тот момент, когда Чону так понадобится помощь.

– Юн Чону, — пробормотал писатель. – Я купил тут дом. Старый, белый, ещё с синими ставнями.

Мунджо медленно кивнул, будто прокручивая в памяти место, о котором говорил собеседник. 

– Знаю тот дом. Давно пустовал. Пойдём, я провожу. Покажу дорогу, а то тут запросто можно заблудиться.

Он двинулся в путь, и Чону ничего не оставалось, как засеменить рядом, чувствуя себя гадким утёнком рядом с гордым лебедем. Мунджо шёл легко, будто грязь под его резиновыми сапогами была твёрдым асфальтом.

– Деревня наша тихая, — вдруг начал Мунджо, словно экскурсовод. – Люди тут простые, но хорошие. Если, конечно, не лезть к ним в душу с непрошенными словами, — он бросил короткий взгляд на Чону.

– Вы, кажись, один приехали?

– Да. Я писатель.

Мунджо приостановился и оглядел его с новым интересом.

– Писатель? Хорошечно, — в глазах Мунджо снова промелькнул тот самый странный огонёк, будто он услышал не «профессию», а нечто куда более интригующее. – А то жизнь тут слишком скучная нынче. Новые лица для нас всегда событие века.

Он продолжал рассказывать: о тётушке Боксун, которая торгует молоком и куриными яйцами; о лавке у перекрёстка, где хлеб либо чёрствый, либо ещё совсем горячий, в зависимости от настроения пекаря; о погоде, которая меняет решения чаще, чем городские политики. Голос у Мунджо был спокойный, убаюкивающий, но Чону не покидало странное ощущение, что между словами — как между досками старого забора, — есть щёлочки, через которые просачивается что-то ещё. Намёки. Полутени. Тайна, которую Мунджо будто бы и не скрывал, но и не спешил раскрывать.

Наконец, между мокрых кустов показался белый домик с синими ставнями. Побитый дождём, со слегка перекосившейся крышей, с облупленной краской на перилах. Дом выглядел уставшим, но живым. И Чону, уставшему ещё сильнее, он показался почти святилищем. Раем.

– Вот и ваше новое пристанище, — буднично сказал Мунджо, остановившись у калитки. – Завтра утром, как земля немного подсохнет, я заеду на тракторе и без проблем вытащу вашу малышку.

Тяжесть действительно спала с плеч Чону. Он даже выдохнул так, будто держал дыхание весь путь. Влажный воздух щекотал горло, пальцы всё ещё подрагивали от усталости и… странного волнения.

– Правда? Я буду очень благодарен. Сколько я вам должен?

Мунджо покачал головой и его взгляд смягчился до удивительной теплоты. На миг Чону показалось, что мир вокруг притих — даже ветер замедлил своё движение, словно хотел услышать ответ.

– Айщ, нисколько! У нас здесь так принято. Соседи всегда помогают друг другу, — он сделал пару шагов назад, будто растворяясь в начинающемся тумане. Но вдруг он остановился и медленно обернулся, с тем самым слегка хищным вниманием, от которого у Чону непрошено бросило мурашками по спине. – А, точно. Остерегайтесь странного шума ночью. Говорят, призраки заманивают путников в трясину.

Он произнёс это без улыбки — слишком серьёзно для местной байки. На секунду в его голосе появилась глубинка, шероховатость, как будто он говорил о чём-то, что видел сам. Затем Мунджо всё же рассмеялся и тихо добавил, будто эти слова были адресованы только ему:

– Не выходите далеко от дома. По крайней мере… если меня нет рядом.

Он улыбнулся — коротко, но так, что у Чону на секунду перехватило дыхание. А потом исчез в тумане, растворившись так плавно, будто его увела сама ночь. Чону остался на крыльце, слушая, как где-то вдалеке перекликаются ночные птицы, как за домом шумит ветер в зарослях, и как в собственных груди сердце бьётся слишком быстро.

Спустя пару секунд он оклемался и поспешно зашёл в холодный дом, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Он был один. Он был мокрый, грязный и ужасно уставший. Но сквозь всю эту усталость и разочарование пробивалось странное, давно забытое чувство. Что-то в глубине его груди, заледеневшее от городского одиночества и творческих завалов, вдруг дрогнуло и стало медленно таять. И виной тому был не дом, не деревня и даже не дождь. А низкий, приятный голос и хищные, пронзительные глаза высокого мужчины.

Холодный пол скрипел под мокрыми кедами. Он щёлкнул выключателем, и тусклый свет от голой лампочки под потолком залил комнату, отбрасывая резкие, неподвижные тени. Они обнажали стены и пыль, лежавшую на полу ровным, нетронутым слоем. Он разжёг камин — к его счастью, дрова и растопка были сложены аккуратно, будто кто-то ждал его приезда. Скинув мокрую одежду и завернувшись в спальник, он сидел перед огнём, слушая, как завывает ветер в щелях.

На следующее утро земля и правда подсохла, оставив после себя лишь глубокие колеи. Чону только успел вскипятить воду для чая, как снаружи послышался мощный рокот. За окном, у его калитки, стоял грозного вида трактор, а из кабины уже спрыгивал Мунджо. Он был в той же рабочей одежде, но сегодня казался ещё больше и реальнее в свете утреннего солнца. Всё таки, Чону ещё не до конца сошёл с ума, и Мунджо не плод его воображения.

Всё произошло быстро и эффективно. Мунджо работал так, будто делал это сотню раз: молча, уверенно, с той грубой, почти пугающей силой, которой обладают люди, выросшие среди земли и деревьев. Его движения были точны, ни одного лишнего жеста. Он прицепил машину Чону к трактору тросом, проверил крепления, дёрнул пару раз, и через несколько минут хёндай, с громким влажным чмоканьем, вырвался из грязевого плена и оказался на твёрдой земле.

– Готово, — сказал Мунджо, вытирая ладони о штаны. На солнце, которое робко пробивалось сквозь облака, его кожа блестела так, будто он только что вышел из воды. Чону стоял на пороге, руки сжимали поручень так крепко, что побелели пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, мешало дышать. Благодарность смешалась внутри с чем-то другим — тонким, острым, едва уловимым, но отчётливо запретным. Он сглотнул.

– Спасибо, — голос предательски дрогнул. – Я… я даже не знаю, как отблагодарить.

Мунджо медленно подошёл ближе. С каждым шагом его тень растягивалась, накрывая Чону, погружая того в прохладный полумрак. Запах влажной земли, металла и — почему-то, — сосновой смолы тянулся за ним, заставляя писателя чуть глубже втянуть воздух.

– Я же сказал, у нас так принято, — произнёс Мунджо тихо, наклоняясь чуть ближе, чем требовала ситуация. Его голос зазвучал ниже, насыщеннее, почти заигрывающе. – Деньги не нужны.

Глаза его скользнули по чужому лицу, словно оценивая, запоминая, что-то взвешивая. Он был так близко, что Чону чувствовал исходящее от него тепло и запах дыма, земли и чего-то чистого, мужского. Писатель поднял глаза, встречая его взгляд. В нём не было насмешки, только спокойная, всепоглощающая уверенность. И в этот момент Чону всё понял. Понял двусмысленность вчерашних фраз, понял этот особый интерес к нему.

Жаркая волна прилила к его щекам, но он не отступил. Вместо этого его рука дрогнула и потянулась вперёд, коснувшись пряжки на грубом ремне Мунджо.

– Тогда... может, я могу отблагодарить как-то... иначе? — прошептал он, едва слышно.

Мунджо не удивился. Он молча положил свою большую, шершавую ладонь на щеку Чону, проводя большим пальцем по его нежной коже.

– Я не против, — его бархатный голос стал ещё тише, интимнее.

Чону кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он опустился на колени прямо на прохладный каменный порог дома, почему-то не беспокоясь о том, что их кто-то может увидеть. Холодный камень поверхности проступал сквозь тонкую ткань брюк, ледяными иглами впиваясь в колени, но эта боль лишь обостряла ощущения. Его пальцы, непослушные и ватные, с трудом справились с пряжкой, металл оглушительно звякнул. Мунджо стоял недвижимо, как утёс, о который разбивается волна. Ладонь, упёртая в косяк двери над головой Чону, отбрасывала на него тень, а другая рука медленно, почти невесомо, коснулась его волос — сначала просто касание, затем пальцы с блаженством вплелись в пряди, не тянули и не направляли, а просто лежали, твёрдые и тёплые, слегка поглаживая и массажируя.

Когда губы Чону, сначала неуверенные, коснулись горячего и возбуждённого члена, он почувствовал, как под ладонью вздрогнуло мощное бедро. Над собой он услышал не просто вздох, а тихий, глубокий стон, идущий из самой груди. Этот звук обжёг его, как виски, разливая по жилам жидкую отвагу. Он действовал неискусно, но с растущей уверенностью, носом натыкаясь на упругую плоть, движимый целой бурей внутри: щемящей благодарностью за помощь, пьянящим страхом перед этим человеком и острым, почти болезненным желанием услышать этот стон снова. 

Его влажный язык медленно провёл по коже, ощущая её солёный вкус и текстуру. Вязкая капля предварительной жидкости коснулась его языка, расплываясь терпким, чуть горьковатым пятном на вкусовых рецепторах. Он принял её без колебаний, с лёгким стоном погружаясь глубже, чувствуя, как тело над ним напрягается.

И Мунджо позволял ему это. Его терпение было на удивление стойким. Пальцы в волосах Чону оживали: они то сжимались, заставляя кожу головы приятно гореть, и лёгкий рык предупреждал: «тише, не спеши»; то разжимались, ласково перебирая прядки, гладя виски, словно успокаивая взволнованного зверька. Он направлял его не силой, а едва заметным движением запястья, задавая медленный, укачивающий ритм, уча его, заставляя кожу пылать от каждого случайного касания, от каждого прерывистого дыхания над головой. Мир сузился до этого ритма, до солоноватого вкуса кожи, до густого аромата дождя, и до чувства, что в эту минуту он принадлежит ему целиком.

– Вот так... да, молодец, — прошептал Мунджо сверху, и от этих слов по спине Чону пробежали щекочущие мурашки.

Чону закрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям — вкусу, запаху, подавляющему чувству близости. Он чувствовал, как мощные бёдра Мунджо начинают нетерпеливо двигаться в такт, слышал его учащенное дыхание. Его губы и язык работали усердно, скользя по чувствительной плоти, ощущая каждую пульсацию, каждое изменение текстуры.

Мунджо больше не мог сдерживаться. Его дыхание сбилось, низкий рёв вырвался из груди, когда он почти полностью вошёл в рот Чону, на мгновение потеряв контроль. Это было подавляюще, почти слишком, но и невероятно возбуждающе — чувствовать такую власть над этим могущественным человеком, быть причиной его потери контроля.

Спустя несколько минут, напряжённых и бесконечных, Мунджо с тихим стоном достиг оргазма. Чону принял всё, чувствуя головокружение и странную, пьянящую власть над этим гигантом.

Они оба тяжело дышали. Мунджо мягко высвободился и помог Чону подняться на ноги. Он притянул его к себе в крепкие, надёжные объятия, и Чону уткнулся лицом в его грубую куртку, чувствуя, как бешено бьётся его собственное сердце.

– Умница, — тихо сказал Мунджо, его губы коснулись виска Чону. – Добро пожаловать домой, писатель.

Когда он уехал на своём тракторе, Чону остался стоять на пороге. Внутри него всё горело. Страх и одиночество растворились, сменившись новым, острым чувством принадлежности. Его новый роман начинался не с описания пейзажей, а с этого — с вкуса мужчины по имени Мунджо на его губах и с тепла, которое навсегда поселилось в его груди.