3 книга в цикле "Пытающий город"

Посвящается

Моей маме. Спасибо за твою безусловную любовь. Спасибо, что в твоих объятиях я всегда чувствую себя ребенком. 

Пролог

Лола

Я люблю жизнь.

Или люблю ее только тогда, когда мама не перекрещивает меня вот уже в третий раз, призывая Иисуса, который должен защитить меня по пути домой.

— Мама, ради бога, прекрати! — тяжело выдыхаю я, пытаясь зашнуровать чертов ботинок.

Все еще не понимаю, почему продолжаю попытки, если с седьмого месяца беременности это стало такой же невыполнимой задачей, как вовремя купить подарки на Рождество.

Серьезно, существуют люди, которые покупают их заранее?

— Так вот, я, ради бога, умоляю тебя не ехать! — она наклоняется, чтобы помочь мне, но ее мягко отталкивает папа, принимаясь завязывать шнурки, словно я трехлетний ребенок. Эта та самая отцовская шнуровка с тугими узлами, бантиками и всем прочим.

— Сколько раз я говорил, чтобы ты не наклонялась. Ты пережимаешь ему… что-нибудь пережимаешь, — бормочет он, пока я поглаживаю живот и делаю все возможное, чтобы не упасть в обморок от того, что резко выпрямилась.

— Со мной все в порядке, — в тысячный раз повторяю и надеюсь избежать тысяча первого. — До моего дома от ранчо двадцать минут максимум. Я знаю эту дорогу с того момента, как научилась ходить. Пожалуйста, не заставляйте меня оставаться и не портите себе вечер тем, чтобы отвезти меня. Я взрослая, самостоятельная женщина.

По крайней мере, я стараюсь в это верить.

К концу своей независимой речи меня накрывает такая одышка, что я могу соперничать со старым котом Саммерсов. Ему уже сколько? Лет сто?

У нас с ним, на самом деле, много общего. Мы оба заплывшие жиром. Мы оба еле шевелимся. И мы оба, черт возьми, предпочитаем сожрать все, что попадается под руку.

В коридор выходят Гарри, Томас и Марк и скептически смотрят на меня.

— Ты уверена? — спрашивают они чуть ли не в унисон.

Я топаю ногой и наступаю папе на палец.

— Прости, прости, — пищу я. — Да, я уверена, что в свои двадцать три года могу самостоятельно добраться до дома.

— Ты беременная, — открывает тайну Гарри.

— Сильно, — замечает Марк.

— Очень сильно, — Томас просто не может не прокомментировать.

— Не поверите, но я в курсе, что я сильно, очень сильно беременная! — вскидываю руки я в бешенстве. — И я сильно, очень сильно хочу спать. А еще так же сильно начинаю злиться, так что прекратите это немедленно.

В прихожую главного дома Локвудов заваливается все больше людей, и с каждой минутой здесь становится все сложнее дышать.

Вся семья Саммерсов в полном составе смотрит на меня, нахмурив свои густые темные брови. Логаны озадаченно почесывают виски, а мама с папой просто смотрят на меня так, словно я собираюсь в космос. В беременный полет на Луну.

— Вам не кажется, что эта прихожая мала для такого количества людей? — уточняю я, оглядывая всех по очереди.

Мия отталкивает своего брата Люка с пути и заключает меня в объятия.

— Не злись, мы просто заботимся, — шепчет она, поглаживая одной рукой мой живот, упирающийся в нее. — Надеюсь, у меня снова получится приехать к родам. Не смей рожать, пока я снова не пересеку черту Флейминга.

— Хорошо, я передам своему сыну, что ему нужно подождать свою крестную, прежде чем наконец-то вылезти из меня, — цокаю я. — Ведь обычно дети слушаются, верно?

— О нет, — миссис Локвуд взмахивает рукой. — Посмотри на Саммерсов, их детям плевать, что им говорят.

— Делайла, мои дети, может, и напарники сатаны, но давай не будем забывать, что Нил, когда ему было семь, сварил все яйца из курятника, чтобы цыплята быстрее вылупились, — с ухмылкой добавляет миссис Саммерс.

— Справедливо, — почесывает короткую бороду упомянутый истребитель цыплят.

Лили подходит к нам с почти годовалой Джулией на руках. Я чмокаю малышку в пухлую щечку и поправляю на ее шевелюре огромный розовый бант.

— Увидимся завтра? — Лилли обнимает меня одной рукой. — Нам нужно еще выбрать пеленальный столик и заказать молокоотсос.

— И подстричься перед родами, — добавляет Джемма, стоящая неподалеку в объятиях своего мужа. — Нужно срезать эти отросшие розовые концы, а когда родишь покрасимся хоть в зеленый.

— Помню, да, если завтра я не рожу, то встретимся.

Мия угрожающе указывает на меня пальцем.

— Ты завтра не родишь! Тебе еще ходить три недели. Даже не смей.

Мы с Лили, как женщины, знающие, что такое беременность, смотрим на нее с долей сомнения.

— Ладно, всем счастливо оставаться, — машу я рукой и ковыляю за дверь.

— Лола! — меня останавливает Гарри. — Ты забыла.

Я оборачиваюсь и вижу, что он пробирается ко мне с моей книгой и вложенным в нее киндлом.

Боже! Мой дырявый беременный мозг. Как я могла забыть самое главное? Я бы и вечера не прожила, не узнав, где именно этот сталкер трахнет свою одержимость. По моим предположениям — где-то в лесу, когда она будет убегать от него, сверкая пятками и крича: «О нет, не трогай меня», но думая: «О да, трахни меня так, чтобы я не смогла ходить».

— Спасибо, — улыбаюсь я и протягиваю руку, чтобы взять книгу.

Гарри держит ее так, словно не хочет отдавать, но, когда я встречаюсь с ним взглядом, он все же отпускает ее и быстро убирает руки в карманы джинсов.

— Эта книга называется «Грязный взгляд»? — озадаченно спрашивает Марк, наклонив голову.

— Да, — хмыкаю я, убирая книги в сумку. — Действительно очень грязный.

Под всеобщее хихиканье я наконец-то покидаю эту душную прихожую, выхожу под холодный весенний ветер, несущий аромат влажного сена с ранчо, и сажусь в машину.

Мне удается пристегнуться только с пятой попытки. Возможно, поездки в машине действительно стоит свести к минимуму. Но я просто уже не могу оставаться на этом празднике жизни, называемом воскресным ужином у Саммерсов. Мне необходима моя кровать и подушка для беременных, иначе моя спина сломается к чертовой матери.

Весна в этом году выдалась просто отвратительной, как и зима. Вечная слякоть и дожди просто не прекращаются. Я включаю дворники на более мощный режим работы, как только усиливается дождь.

Адам-или-Леон (я еще не определилась) пинает меня под ребра, заставляя чуть ли не взвизгнуть от боли.

— Вы сегодня плохо себя ведете, мистер! — Я кладу одну руку на живот, быстро поглаживая его и пытаясь уговорить малыша вести себя прилично хотя бы до дома. — Потерпи еще чуть-чуть, ладно? Маме тоже тяжело. Скоро мы будем дома, съедим что-нибудь вкусненькое, наберем еще пару килограммов и наконец-то узнаем, где наш сталкер завалит свою даму. Как тебе план?

Он отвечает мне новым, особенно метким толчком прямо в мочевой пузырь. Ну и характер! Я шиплю сквозь зубы и сосредотачиваюсь на дороге.

В этот момент дождь внезапно меняется.

Сначала это выглядит почти красиво. Крупные хлопья, редкие, ленивые, будто весна сама не понимает, что делает.

Снег.

В апреле.

В Монтане.

— Прекрасно, — выдыхаю я, пока снег усиливается с каждой секундой. — Просто идеально. Если не в июле, так в апреле здесь обязательно должен пойти этот гребаный снег.

Асфальт под колесами предательски темнеет, машину слегка ведет в сторону. Я инстинктивно выворачиваю руль. Но... слишком резко, и понимаю это уже после. Колеса скользят, мир дергается, фары выхватывают из темноты мокрую траву, канаву и размытый край дороги.

— Нет, нет, нет! — голос срывается, когда автомобиль мягко, но неотвратимо съезжает на обочину.

Глухой чавкающий звук не предвещает ничего хорошего. Машина дергается и замирает. Я жму на газ. Колеса крутятся впустую, разбрасывая грязь. 

Еще раз. Ничего.

Снова и снова. 

И машина все еще не сдвигается с места.

— Видимо, нужно было позволить твоей бабушке крестить меня более качественно, — бормочу я, ударяясь головой о руль.

Боль приходит так резко, что из легких выбивает воздух. Я вскрикиваю и сгибаюсь пополам. Ремень безопасности впивается в живот, призывая меня отстегнуться немедленно.

— Черт… — шепчу я, зажмуриваясь и нащупывая замок ремня.  — Черт-черт-черт…

Снег усиливается, быстро превращая мир за лобовым стеклом в рождественский стеклянный шар. Я дрожащей рукой тянусь к телефону, но связь мертва. Конечно, она мертва. На этом участке дороги всегда так.

— Только не сейчас… — дрожу я, чувствуя, как живот снова каменеет. — Ты слышал тетю Мию? Нам нельзя рожать еще три недели!

Я дышу, как учила меня Лили. Сбиваюсь. Снова дышу. Темный ужас расползается в моей груди. 

Мне по-настоящему страшно. Не как почти год назад, когда я узнала о беременности и поняла, что невинный поход в клуб обернулся серьезными последствиями, а иначе — глубже и холоднее. Страх остаться одной на этой дороге перекрывает все разумные мысли и знания о поведении в схватках.

Так, без паники. Это маленький город, кто-то обязательно проедет мимо. Во Флэйминге невозможно остаться одному, потому что каждый имеет врожденный талант совать нос в чужие дела.

Еще ни разу в жизни я так сильно не мечтала о том, чтобы чей-то нос засунулся именно в мою машину. Даже если это будет миссис Трент и ее десяток кошек.

Я кое-как выбираюсь из машины и опираюсь руками на мокрую крышу в приступе новой схватки. Живот вдруг каменеет так сильно, будто внутри меня кто-то медленно и безжалостно сжимает кулак. Воздуха не хватает. Я тяну его через нос, но он отказывается наполнять мои легкие.

Соберись, Шарлотта Грейс Эванс! Ты вот-вот станешь матерью, ты должна уметь дышать.

Я пытаюсь расслабиться и сделать новый вдох.

У меня получается. Схватка потихоньку начинает отпускать, но я даже не успеваю сделать и шага, как чуть не падаю на колени от спазма, окутывающего все тело. Я не чувствую ни ног, ни поясницы.

Я чувствую только гребаную боль.

А у меня вопрос: кто-то вообще подумывал мне сказать, что роды похожи на сжигание в Средневековье? Или все решили умолчать об этом ради приличия?

Я наклоняюсь и упираюсь руками в колени, пока дождь со снегом продолжают безжалостно атаковать бедную беременную женщину. Неудивительно, что снег и дождь мужского рода. Ведь только мужчина может так легкомысленно относиться к женской боли.

Я медленно передвигаю ноги в сторону ранчо. Может, удастся дойти до дома Локвудов, ведь это совсем недалеко. Бросив взгляд через плечо, понимаю, что мне удалось сделать лишь два шага от машины, хотя по ощущениям прошла уже пару миль.

Я кричу в небо от злости и боли, мечтая, чтобы кто-то в этом чертовом городе наконец-то проехал по этой дороге. Почему, когда я впервые напилась в местном баре, собралась целая коалиция, задокументировавшая этот момент, а когда я рожаю — весь город вымер?

Эй, жители, у меня для вас охренеть какая сплетня. Я скоро рожу на обочине дороги ребенка, который был зачат в грязном туалете клуба в Миссуле.

В конце дороги, как свет в конце туннеля, вспыхивают яркие и живые фары. Они вырастают и становятся все ближе и ближе, будто ответ на мою немую мольбу. Машина, которую я безошибочно узнаю, останавливается прямо передо мной.

Дверь хлопает. Доносятся шаги по грязи и мокрому снегу.

— Лола!

Я всхлипываю, даже не пытаясь вытереть слезы и поднять голову.

— Гарри…

— Машину занесло? — коротко спрашивает он, уже все понимая и приседая передо мной на корточки, чтобы поймать мой взгляд.

Я киваю.

По его куртке скатываются капли, а волосы цвета жженой карамели намокают, темнея от дождя. Его взгляд сосредоточенный и слишком спокойный для ситуации.

— Хорошо, — говорит он ровно. — Посмотри на меня.

— Я… — меня накрывает новая схватка, и я сжимаю его рукав до боли в пальцах. — Кажется… я рожаю.

Он крепко и уверенно сжимает мои пальцы в ответ.

— Вижу, — говорит он снова, ничуть не испугавшись, когда у меня отходят воды. — Я умею принимать роды.

Мои глаза расширяются.

— Ты умеешь что? — мой голос срывается на смешок, истеричный и неверящий.

— Принимать роды, — повторяет Гарри уже жестче. — Может быть, я и бесполезен был последний год, — его голос впервые слабеет, но он быстро вновь становится серьезным. — Но я спасатель, Лола. Я принимал роды дважды. И сейчас мы с тобой сделаем это в третий.

Он быстро оглядывается по сторонам, пытаясь, кажется, попросить совета у дороги, канавы и моей застрявшей машины. Снег с дождем продолжает лупить по нам без всякой жалости.

— В свою машину ты не сядешь, — решает он. — Там тесно.

Он чуть ли не одним движением поднимает меня на руки и быстро идет к своему пикапу, припаркованному на твердом участке дороги. Гарри открывает заднюю дверь, ставит меня на ноги и крепко держит за руку.

— Сможешь постоять пару минут? — его глаза смотрят на меня так уверенно, что я могу лишь кивнуть, хотя ноги совсем ватные. — Тебе нельзя садиться после того, как отошли воды.

Я снова киваю и проглатываю комок в горле, пока слезы стекают по моим щекам.

Гарри двигается к багажнику, но мои ледяные пальцы обвиваются вокруг его запястья со шрамами от ожогов.

— Я не могу потерять его, Гарри, — мой голос ломается, и я дрожу всем телом. — Пожалуйста, не позволь мне потерять его.

Слезы струятся по моим щекам от острого, как кинжал, страха, пронзающего мое сердце. Мое сердце, полное любви к ребенку, от которого избавилась бы любая здравомыслящая женщина.

Но я люблю жизнь, и я не здравомыслящая, раз не смогла. Этот ребенок — мой шанс на жизнь, полную красок и смеха. На жизнь, где у меня будет цель, а не только мечты.

Гарри обхватывает мои щеки огрубевшими горячими ладонями, и, боже… в его глазах нет ни грамма паники.

— Я клянусь своей жизнью, что ты не потеряешь его.

И я верю ему так, как никому не верила за всю свою жизнь.

Гарри достает из багажника аптечку и необходимые вещи: плед, пару полотенец и бутылку чистой воды. Его движения отточенные, почти автоматические.

— Лола, смотри на меня, — он снова ловит мой взгляд, когда аккуратно усаживает меня на сиденье. — Схватки через сколько?

— Я… — пытаюсь вспомнить цифры, но боль смывает их, как вода мел. — Часто. Очень часто.

Он кивает. Одним движением достает из нагрудного кармана рацию и зажимает кнопку. 

— Диспетчер, это Гаррисон Эшфорд. Преждевременные роды. Женщина, двадцать три года. Срок — тридцать семь недель, укороченная шейка матки, резус-конфликт и низкое предлежание плода. Мы на старой дороге у мельницы. Нужна бригада. Срочно.

Он отпускает кнопку и возвращается ко мне так, будто мир больше не существует. Полагаю, мне нужно поблагодарить бога, что Гарри сегодня должен был заступить на смену.

— Помощь в пути, — говорит он без единой дрожи в голосе, пока я пытаюсь осознать, что этот мужчина только что наизусть пересказал мою беременную карту. — Но ребенок, похоже, решил не ждать.

Как будто в подтверждение его слов меня пронзает такая боль, что я громко кричу, не сдерживаясь и не думая о приличиях. Гарри тут же склоняется надо мной и обхватывает мои плечи.

— Дыши. Вот так. Со мной. — он дышит медленно и глубоко, и я цепляюсь за этот ритм, как за спасательный круг. — Ты делаешь все правильно. Ты сильная. Слышишь?

Я хочу сказать, что не сильная. Что мне страшно. Что я не так представляла этот момент. И я совсем не хочу, чтобы он принимал мои роды, потому что… ну, потому что!

Но тело решает за меня снова и снова закручивая живот в тугой канат адской боли. Я теряюсь во времени, но стараюсь сконцентрироваться на размеренном счете, который Гарри шепчет мне на ухо. Мы переживаем около десяти схваток подряд. И я понимаю, что…

— Гарри… — выдыхаю я. — Я рожаю!

Лицо Гарри меняется. И снова это не страх, а сосредоточенность. Он опускается ниже, быстро, но осторожно. Сняв с меня обувь и новые джинсы для беременных, которые я купила только вчера, он раздвигает мои ноги и смотрит на меня.

— Хорошо. Лола, сейчас будет потуга. Когда скажу — тужься. Не раньше. Смотри на меня.

Я киваю, слезы катятся по щекам и тут же теряются в мокрых прядях волос. Пока я пытаюсь осознать, что мужчина, которого я знаю с детства, собирается посмотреть мне между ног и достать моего ребенка, Гарри снимает с себя куртку и футболку и обрабатывает по локоть руки антисептиком.

Вау… это… либо я умерла и попала в рай, либо у Гарри охрененный пресс, как у моих книжных мужиков. Проанализирую это, когда рожу.

— Сейчас. Давай.

Я кричу. Мир сужается до боли, дыхания и его голоса. Я тужусь, как будто от этого зависит вся вселенная. Наверное, так и есть.

— Отлично. Еще раз. Ты справляешься.

Я всхлипываю и сжимаю в ладони его руку, упирающуюся в сиденье рядом с моим бедром.

— Это так странно, — почти истерично бормочу я, когда потуга отступает на мгновение.

— Да, — в его голосе вдруг появляется что-то мягкое и теплое. — Не так я себе представлял… — он прочищает голос. — Не важно. Продолжай, Лолс.

Еще одна потуга , и вдруг все становится… иначе. Боль не исчезает, но отступает, словно уступает место чему-то большему.

— Хорошая девочка, — воркует он ласковым тоном, снимая тяжелый страх с моих плеч. — Еще чуть-чуть, Лола. Последний раз. Давай.

Я собираю в себе все — злость, одиночество, целый год страха, и огромную любовь к моему сыну — и толкаю.

И потом раздается крик.

Громкий. Настоящий. И живой.

Я задыхаюсь, не сразу понимая, что это не я.

— Он… — голос Гарри дрожит. Впервые в нем слышится что-то неуверенное и очень хрупкое. — Он родился.

Он осторожно поднимает маленькое, скользкое, теплое существо и кладет мне на грудь. Мой сын.

Только мой.

Я смотрю на него — сморщенного, красного, орущего на весь этот чертов снежный апрель — и вдруг чувствую, как что-то внутри меня окончательно встает на место.

— Привет, — шепчу я, прижимая его к себе. Мои слезы касаются его бархатных щек. — Я очень тебя ждала. Ты все-таки не послушал тетю Мию.

Он замолкает. Его пальчики сжимаются, цепляясь за мою кожу. Малыш такой теплый, несмотря на холод вокруг. Он такой… светлый, сияющий, как капля россы в утреннем солнце весны.

Гарри нависает рядом, весь в крови, покрывающей его кожу с мурашками, и смотрит на нас так, будто видит чудо.

— Ты справилась, — говорит он тихо. — Вы оба.

Вдалеке наконец раздаются сирены, а я поднимаю взгляд на человека, который первым взял моего сына на руки.

— Эйприл. Лео Эйприл Эванс.

Ведь нужно придерживаться пожарного календаря.