3 глава «крик»

чонгук спускался по скрипучей лестнице, каждый его шаг отдавался глухим, замогильным эхом в замкнутом пространстве. холод заползал под одежду, превращая дыхание в тонкие струйки пара, которые мгновенно растворялись в сырости. перед ним возникла та самая массивная железная дверь. ее поверхность была уродливым полотном из глубоких борозд, оставленных ногтями прежних пленников, вмятин от отчаянных ударов телом и старых, въевшихся темных капель. засов, огромный чугунный брус, заскрежетал, когда чонгук медленно потянул его на себя, заставляя металл кричать от напряжения.

дверь со стоном отворилась, впуская тусклый свет в холодную бетонную коробку. этот подвал был сотворен из безысходности и серости, в точности как в самых жутких кошмарах. стены — грубый, шершавый цемент, покрытый грязными потеками влаги и налетом пыли. высоко под самым потолком виднелось единственное крошечное оконце, наглухо забранное толстой, ржавой железной решеткой, сквозь которую не пробивался ни один живой луч уличного света. здесь царила абсолютная, вакуумная тишина, способная свести с ума любого, кто останется один на один со своими мыслями. стены словно поглощали каждый вздох, делая любые попытки закричать бесполезными.

и там, на одной из глухих бетонных стен, прямо напротив тэхена, висел он. старый, угольно-черный дисковый телефон. его тяжелый пластиковый корпус казался инородным телом в этой пустой, заброшенной камере. трубка безжизненно покоилась на рычаге, а из нижней части аппарата сиротливо свисал короткий обрубок черного провода. кабель был грубо и резко перерезан, обнажая беззащитные медные жилы. этот телефон был мертв, полностью отрезан от внешнего мира, но его присутствие на стене давило на психику сильнее, чем кандалы. он висел там как немой памятник абсолютной безнадежности, издевательски напоминая о том, что помощь никогда не придет.

чонгук перешагнул порог, его высокая, массивная фигура, затянутая во все черное, мгновенно заполнила дверной проем, лишая комнату остатков пространства. маска крика в колеблющемся, желтом свете одинокой тусклой лампочки выглядела еще более зловещей и чуждой. он молча смотрел на тэхена, который забился в угол, пытаясь буквально вжаться в бетонные плиты, лишь бы оказаться как можно дальше от этого монстра.

тэхен перевел испуганный, лихорадочный взгляд с оборванных проводов висящего на стене телефона на пустые глазницы пластиковой маски своего похитителя. чонгук сделал медленный, неторопливый шаг вперед, его тяжелые ботинки тихо зашуршали по запыленному полу. он не произносил ни слова, наслаждаясь каждым мгновением этой безмолвной игры, зная, что теперь его хрупкий медицинский студент находится полностью в его власти, в этом изолированном от всего мира бетонном склепе.

в его руках покоился старый, изрядно потрепанный железный поднос, края которого были покрыты темными царапинами и въевшимся налетом — было очевидно, что его использовали далеко не один раз и, скорее всего, в самых разных, пугающих целях. на подносе стояла глубокая тарелка с серой, комковатой кашей, которая внешне больше напоминала застывший бетон, а рядом высился такой же невзрачный железный стакан с мутной жидкостью. тэхен смотрел на это подношение с полнейшей пустотой в глазах, чувствуя, как внутри все сжимается от глухого отчаяния. его либо хотят отравить, либо просто пытаются поддержать в нем жизнь ради последующих пыток — чего вообще стоило ожидать от маньяка в маске?

он не успел даже приоткрыть рот, чтобы хрипло спросить, что он здесь делает и не является ли все происходящее чьей-то больной, извращенной шуткой, как чонгук сам подал голос. его тембр, приглушенный пластиком маски, прозвучал низко, с издевательской хрипотцой.

— ты, конечно, малец боевой, хах. хорошенько так вонзил мне скальпель в руку, я еле кровь остановил. но, как видишь, это тебе совсем не помогло, верно? бедный мальчик.

уголок губ чонгука, скрытый за прорезями маски крика, дернулся в высокомерной, торжествующей усмешке — он упивался своим абсолютным превосходством и тем, насколько слаб и беспомощен был сейчас его пленник.

— это тебе. каша и чай, надеюсь, не будешь привередничать и капризничать здесь.

поднос с резким, оглушительным скрежетом и гулким звоном соприкоснулся с холодным бетонным полом, заставив тэхена вздрогнуть всем телом. этот звук ясно давал понять, что скудный рацион, принесенный его мучителем, готов к употреблению.

тэхен абсолютно не знал, что ему делать дальше. его разум отказывался соображать, паника медленно выжигала мысли изнутри. он заперт в глубоком, вонючем подвале, где пахло сыростью, гнилью и старым страхом. на шутку это не походило от слова совсем. уродливое, давящее место, а на ровной серой стене издевательски висел этот странный, мертвый черный телефон. чонгук не стал терять времени на разговоры: он развернулся, вышел из камеры и с грохотом захлопнул тяжелую железную дверь. тяжелый засов с жутким, скрежещущим звуком встал на свое место, отрезая тэхена от остального мира. чонгук поднялся наверх — в свой теплый, чистый дом, к своей обычной, нормальной и благополучной жизни.

прошла минута, затем вторая, третья. тишина в подвале стала почти осязаемой. юноша постепенно свыкся со специфическим удушливым запахом сырости и смирился с бурыми пятнами на жестком матрасе. он лег на спину, уставившись безжизненным взглядом в потолок. бетон над головой был испещрен глубокими темными трещинами, местами покрыт влажным налетом и клочьями черной плесени, похожей на мох. полная антисанитария и безысходность давили на грудную клетку, не давая сделать нормальный вдох.

его долгие, мучительные раздумья о собственной скорой смерти внезапно прервал резкий, пронзительный звук.

это была телефонная трель.

тот самый старый, покрытый пылью черный телефон на стене, у которого был грубо перерезан провод, вдруг зазвонил. звук был громким, чистым и невероятно жутким в этой глухой каменной коробке. тэхен мгновенно подорвался с матраса, его сердце бешено заколотилось в ребра. он стоял посреди подвала, переводя ошарашенный взгляд на вибрирующий аппарат. это казалось невозможным, бредом воспаленного ума.

его рука, дрожащая от неконтролируемого страха, медленно потянулась к пластиковой трубке. пальцы коснулись ледяной пластмассы. раздался отчетливый, сухой щелчок, и тэхен с замиранием сердца поднес трубку к уху.

из динамика старой пластмассовой трубки сначала доносился лишь тихий, царапающий шорох, похожий на шелест сухих осенних листьев. тэхен стоял не шевелясь, боясь сделать даже самый крошечный вдох, пока ледяной пластик прижимался к его уху. затем сквозь белый шум прорвалось тяжелое, сбитое дыхание. кто-то на том конце провода шмыгал носом, судорожно и прерывисто хрипел, словно пытался сделать вдох сквозь запекшуюся кровь и слезы. наконец раздался голос — он был надтреснутым, хриплым, но звучал пугающе отчетливо и твердо, будто пробивался сквозь плотную толщу сырой земли, отчаянно пытаясь уберечь, предупредить, спасти.

— ты кто? кто? — голос спрашивал настойчиво, уперто, требуя немедленного и честного ответа на свой вопрос, словно от этого прямо сейчас зависело слишком многое.

тэхен судорожно сглотнул сухой ком в горле, чувствуя, как онемевшие пальцы до побеления суставов сжимают трубку. его испуганный взгляд снова упал на болтающийся у стены короткий обрубок черного провода, из которого тускло поблескивали безжизненные медные жилы.

— я тэхен.. а вы, вы кто? этот телефон, у него же перерезан кабель.. его невозможно использовать..

в трубке воцарилось тяжелое, давящее молчание, прерываемое лишь тихим, утробным мычанием, от которого по спине парня побежали ледяные мурашки. невидимый собеседник горько вздохнул, и этот звук показался тэхену дуновением морозного ветра из глубокого склепа.

— да.. перерезан. тот псих его перерезал, у него чертова паранойя, он думает, что так никто не сможет связаться с внешним миром. я.. тот, кто ушел из-за него. тот, кого больше нет среди живых.

слова застыли в затхлом воздухе подвала, заставляя сердце тэхена пропустить удар. колени окончательно ослабли, и он едва не осел на грязный пол от дикого осознания происходящего. призрак предыдущей жертвы чонгука говорил с ним через мертвый аппарат, и этот хриплый, далекий голос мертвеца теперь был его единственной зыбкой связью с надеждой на спасение. он сильнее прижал трубку к уху, готовый ловить каждый шорох и каждое слово своего жуткого невидимого защитника.