[3: ТОНУЩИЙ В МОРЕ]

Малкольма не особенно удивило, что, когда они с Сон Чжэ Юном вошли в отдел убийств, все остановились и уставились на них.

Дело было не совсем в нем. По крайней мере, на нем была рубашка, и за плечом у него висел пакет из химчистки с костюмом на вешалке, подвешенный на одном пальце.

Дело было в полуголом вороне, который плавно скользил у него за спиной, шествуя по центральному участку так, будто расхаживать на работе в одних тренировочных штанах и мотоциклетных ботинках было совершенно нормально. Его поджарое, рельефное тело все еще блестело подсыхающей пеленой пота.

Иногда Малкольм задавался вопросом, действительно ли Сон Чжэ Юн настолько оторван от социальных условностей или ему просто наплевать.

Но он игнорировал взгляды, тянувшиеся за ними, и тихое бормотание. Будь он один, раздались бы, наверное, насмешливые свисты и подколки, но с Сон Чжэ Юном за спиной в комнате стояла почти зловещая тишина, и Малкольм не мог не заметить враждебности за этой неподвижностью. Обнаженное, выжидающее напряжение, которое могло взорваться в любой момент — и всё потому, что Сон Чжэ Юн предал своих и дал показания против своего напарника в деле о стрельбе с участием офицера, попавшем в общенациональные новости. Это не должно было заставлять Малкольма хотеть встать щитом между Сон Чжэ Юном и этим кипящим негодованием. Его напарник был, черт возьми, взрослым, он сделал свой выбор и мог позаботиться о себе.

Тем не менее, Малкольм обнаружил, что старается оказаться между Сон Чжэ Юном и большинством занятых столов, пока они пересекали шумный отдел убийств, направляясь в кабинет капитана.

Все это время как Сон Чжэ Юн смотрел прямо перед собой пустым взглядом так невыразительно, будто комнаты вокруг не существовало.

Малкольм заглянул в дверь кабинета капитана Сарате-и-Саласар. Она сидела за столом, скрестив ноги,сложив пальцы домиком перед своим острым, угловатым лицом. Тени под ее глазами — следы напряжения и изнеможения — стали глубже, чем когда-либо, превращая смуглую кожу в разводы пепла и теней, отчего ее карие глаза казались еще ярче, острее, живее на их фоне. Эти глаза сейчас были прикованы к экрану ее компьютера, быстро двигаясь взад-вперед в сосредоточенном внимании, следя за чем-то на мониторе. Ее рот был суровой линией за сочлененными гребнями костяшек, запрещающей и задумчивой.

Малкольм легонько постучал по дверному косяку.

— Анджули.

Она дернулась; угловатые линии ее плеч подскочили вверх, затем расслабились, когда она выдохнула, выходя из транса. Она метнула в Малкольма раздраженный, досадливый взгляд, затем посмотрела мимо него на Сон Чжэ Юна, прежде чем вернуться к Малкольму.

— Ты вернулся?

Малкольм пожал плечами и провел пальцем по саднящей ранке на нижней губе.

— Он пытался меня убить сегодня утром, и я не умер. Я прошел проверку, так что... — Когда Анджули только фыркнула и перевела вопросительный взгляд на Сон Чжэ Юна, Малкольм нахмурился. — Почему ты смотришь на него?

Сон Чжэ Юн скользнул мимо Малкольма, его голая грудь и живот терлись, как сырой шелк, о руку Малкольма, и положил подписанную распечатку на стол Анджули.

— Он прошел.

Анджули поджала губы, просматривая страницу.

— Честно говоря, с учетом его возраста… я потрясена.

— ...прошу прощения? — прорычал Малкольм.

— Выражения, — рассеянно пробормотала Анджули, задержавшись на странице еще на несколько мгновений, затем достала ручку из подставки на столе и поставила свою подпись под подписью Сон Чжэ Юна. Она добавила страницу в стопку на углу стола, затем окинула их обоих взглядом из-под бровей, неопрятные пряди ее коротко стриженных волос отбрасывали тень на пронзительный взгляд. Она оглядела их обоих с головы до ног, затем отвернулась, навела мышку и щелкнула чем-то. — Это не соответствует рабочему дресс-коду.

— Мы можем переодеться через минуту. — Он встряхнул пакет с костюмом, чтобы тот зашуршал. Скрипучий, хрустящий звук из компьютера резанул слух Малкольма, и он поморщился, наклоняясь ближе, чтобы заглянуть в ее экран. Черно-белое видео с камер наблюдения пролистывалось в медиаплеере: большой, внушительного вида фургон врезался в полицейскую машину, протаранил ее бок и смял, почти разорвал пополам, превратив в согнутую скрепку, не оставляя никакой надежды, что кто-то внутри выжил. Малкольм нахмурился, наблюдая, как фургон — с разбитой передней частью, но всё еще на ходу, водитель явно был в порядке — сдал назад и ускорился, исчезнув за кадром. — Это наше дело?

— Нет. — Она запустила видео заново, напряженно следя за ним, воздух вокруг нее буквально кипел, когда она пересматривала аварию. — Это Крис Ромео и моя проблема.

Крис Ромео. Свидетель по делу Бишопа — один из тех, кто выжил, потому что они взяли Эдмунда Бишопа. Не прошло и дня после того, как он согласился давать показания, как он и сопровождавший его офицер погибли в автомобильной аварии, которая, судя по этому видео, вряд ли была несчастным случаем. Малкольм слышал только отрывки, будучи отстраненным, но теперь, когда он увидел это, он не мог не заинтересоваться. Он обошел стол, наклоняясь над ним, чтобы посмотреть снова; Сон Чжэ Юн придвинулся к нему, практически прижавшись к его спине в маленьком пространстве, но в этот раз Малкольм был слишком сосредоточен на видео, чтобы осознавать этот жар и обжигающий запах у своего тела.

Видео проигрывалось снова и снова, и Малкольм прищурился на экран.

— Наезд и скрытие. Без номеров, — сказал он, хмурясь на зернистое видео в ночной резкой черно-белой гамме. Детали были размыты и пикселизированы. — Организовано?

— Как я и сказала, — отрезала Анджули, снова останавливая видео на дымящейся, разбитой машине, из разбитого окна которой свисали пальцы окровавленной руки, — моя проблема.

Сон Чжэ Юн склонил голову набок.

— Почему вы так заинтересованы в этом деле, капитан?

— Был убит офицер, — прорычала она. — Офицер, которого я назначила охранять мальчика, чьим единственным преступлением было то, что им манипулировали и он был достаточно беден, чтобы брать грязные деньги. Мальчика, чьи показания позволили бы точно опознать Бишопа и, возможно, предоставить достаточно информации, чтобы открыть брешь в окружении Хуана. — Она прижала два пальца к виску, массируя его медленными кругами. Знакомый жест говорил Малкольму, что у нее начинается мигрень, и с ней растет и ее раздражение. — Это громкое дело. Раз погиб офицер, я должна быть вовлечена.

Малкольм выпрямился, скрестив руки на груди.

— Ты хочешь сказать, что это выше нашего уровня?

— Не совсем, — сказала она. — Но у вас и так достаточно дел. Я вызову вас, если понадобитесь. — Едкий, уничтожающий взгляд скользнул по ним обоим. — Идите, приведите себя в порядок и убирайтесь отсюда к черту. Иисусе, вы воняете на весь кабинет и выглядите как стриптизеры.

Сон Чжэ Юн высокомерно фыркнул.

— Я бы никогда.

Фыркнув, Анджули кивнула в сторону Малкольма.

— А он мог бы.

— Я слишком стар и солиден для этого, спасибо, — пробормотал Малкольм, только чтобы моргнуть, когда они оба уставились на него с каменными лицами. — Что?

— Каким-то образом, — отрезал Сон Чжэ Юн, — у меня создается впечатление, что у тебя далеко не так много проблем с наготой, как ты хочешь показать.

Затем он протолкнулся мимо Малкольма, оттолкнув его с дороги, и вышел из кабинета: напряженная линия позвоночника, тугие линии лопаток на фоне сужающейся мускулатуры спины.

Малкольм уставился ему вслед.

— ...хм.

Анджули моргнула, скривив рот.

— Что происходит между вами двумя?

— Я... понятия не имею. — Малкольм скрестил руки, прислоняясь к стене, пакет с костюмом зашуршал о предплечье. — Кажется, он на меня злится.

— А что ты сделал?

Малкольм поморщил нос.

— Почему ты так уверена, что я что-то сделал?

С нелепым звуком веселья Анджули откинулась на спинку стула, положив лодыжку на колено и глядя на него с понимающим цинизмом.

— Потому что ты всегда что-то делаешь.

— Клянусь, я ничего не делал. Он такой с самого утра.

— Что случилось утром?

— Ничего. Мы с Габи проснулись, а он стоял над кроватью. Обычно он клянется, что не вскрывал замок, но в этот раз прямо признался. — Малкольм скривился. — Это я должен на него злиться. Он вскрывает мой гребаный замок и постоянно застает меня голым, и у него напрочь отсутствует чувство личного пространства.

Анджули просто смотрела на него, ее лицо лишилось всякого выражения — пусть и на мгновение, — пока ее сухое веселье не угасло, сменившись черной, нарастающей злостью, неверием, изумлением. Она замерла всего на несколько секунд, прежде чем подняться на ноги. Ее высокая худая фигура, похожая на складной нож, вся из острых углов, прорезала воздух рядом с ним, когда она обошла стол и захлопнула дверь. Развернувшись к нему, она заговорила яростным шепотом, ее глаза сверкали.

— Ты должен понимать, — отрезала она низким рычащим голосом, — что единственная причина, по которой я не бью тебя сейчас по гребаной роже, — это то, что я твой командир.

Малкольм моргнул. Почему все в последнее время так хотят его ударить?

— Прости?

Брови Анджули опустились.

— Ты снова спишь с Габи?

— О боже. — Малкольм застонал и провел рукой по лицу. — Не надо. Не начинай. Мы оба взрослые, способные принимать собственные решения.

— А иногда взрослые принимают эгоистичные решения. А иногда — саморазрушительные. А иногда они просто, блядь, мудаки. — Она смотрела на него с выражением, которого он никогда раньше не видел на ее лице, по крайней мере направленным на него: полное и совершенное разочарование. — Ты правда такой бесчувственный? Ты правда настолько самовлюбленный, что не понимаешь, что это с ней делает?

Малкольм изо всех сил старался сохранить ровный тон, старался не ощетиниться, когда его внутренности сжались, а напряжение сделало тело твердым, а голову — пульсирующей. Почему, черт возьми, все лезут в его жизнь?

— Не думаю, что это твое дело, — выдавил он.

— Но это мое дело. Потому что я знаю ее дольше, чем ты, и если я знаю ее, то знаю, что ты сейчас причиняешь ей боль, потому что не можешь вытащить свою голову из собственной задницы, чтобы увидеть: то, что для тебя — необязательное развлечение, для нее — нет. — Анджули приблизилась и ткнула кончиком пальца ему в грудь, сверкнув взглядом снизу вверх, ее челюсть сжалась. — Разберись со своим дерьмом, Малкольм. Если ты вообще заботишься о ней.

— Если ты проводишь черту, чтобы не ударить меня, потому что ты мой командир, ты можешь провести черту, чтобы не лезть в мою сексуальную жизнь, потому что ты мой командир. Габриэль взрослая женщина. Она умеет говорить «нет».

— Она не всегда знает, когда ей следует. Не тогда, когда речь идет о тебе. — Анджули издала полный отвращения звук, качая головой. — Ты правда такой бестолковый, да?

Малкольм вздохнул, закрыл глаза и заставил себя сосчитать до пяти, прежде чем заговорить. Его терпение было на исходе, и если он не будет осторожен, он начнет рычать, и тогда начнется драка, которая еще недели будет отзываться напряжением.

— Анджули, к чему ты клонишь?

— К чему я..? — Она замолчала, просто глядя на него, затем отвернулась, нервно прошлась несколько шагов вперед-назад, прежде чем резко обернуться. — Я не должна тебя выручать, но раз ты не видишь того, что у тебя перед носом... 

Ее руки дрожали, пальцы растопырились, затем сжались в раздраженные кулаки. 

— Габриэль все еще любит тебя. То, что для тебя — ностальгический трах, для ее сердца — гребаный выкидной нож. Особенно потому, что она знает: ничего не выйдет. Ты понимаешь это, pendejo*? — Она оборвала себя, выругавшись под нос, затем почти взмолилась: — Ты знаешь, как трудно сказать «нет» тому, кого любишь, даже когда знаешь, что «да» только глубже ранит?

Малкольм не мог смотреть на нее, уставившись куда-то через ее плечо. В его жизни было слишком много рубцовой ткани, и сейчас Анджули вскрывала ее скальпелем своих слов, сдирая толстый защитный слой, чтобы обнажить кровоточащие повреждения под ним. Просто... блядь. Неужели Габриэль действительно все еще любит его так? Он все еще любил ее, но просто... это было по-другому, и он думал, что для нее это тоже по-другому. Так много изменилось, и они уже не могли вернуться назад.

Как она могла все еще любить его после того, как он подвел ее? После того, как он подвел их обоих, когда не смог даже удержать их вместе?

Как она могла любить его, когда он даже не был тем мужчиной, за которым она была замужем, и никогда больше им не станет?

И как она могла смотреть на него и улыбаться, будто ничего не случилось, когда они падали в постель вместе и поддавались старым привычкам, будто это вообще ничего не значило?

У него не было ответов. Эти ответы принадлежали Габриэль, а он... он...

Он не был уверен, что хочет их знать, если быть честным.

— Это немного странно слышать от тебя, — уклонился он.

— Только потому, что я не имею дела с романтической любовью, не значит, что я не вижу, что она делает с людьми, — сказала Анджули. — И не значит, что я сама не разрушала себя ради кого-то из-за своей собственной разновидности любви. — Она вздохнула, ее голос смягчился оттенком усталого нетерпения. — Ты любишь Габи, Малкольм?

— Да, — признал он. — Просто... не как мою жену. Она мой друг.

— Если ты ее друг, то хорошенько подумай о том, что делаешь. — Она помолчала, затем добавила: — И подумай о Юне.

Сердце Малкольма тяжело ухнуло, и он резко перевел взгляд на нее, глаза расширились.

— При чем здесь Сон Чжэ Юн?

— Не надо, Малкольм. — Взгляд, которым она его одарила, был почти жалостливым и определенно раздраженным. — Ты слишком проницателен, чтобы так сильно отрицать происходящее с таким количеством людей в твоей жизни. Ты притворяешься невеждой, чтобы защитить себя. Проблема в том, что от этого страдают все остальные. — Она открыла дверь, фактически освобождая его из этого адского разговора, практически выпроваживая его, но ее взгляд оставался устремленным на него. Тяжесть осуждения давила на плечи, даже если в нем мелькала и тень сочувствия. — Если бы я была на его месте, я бы тоже на тебя злилась.

— Да? — Черт, Малкольм не мог думать об этом сейчас. Сон Чжэ Юн был слишком сложен, и чувства, метавшиеся внутри Малкольма, были острыми и полными зазубрин, которые впивались в него каждый раз, когда он пытался их схватить. — Возможно.

Он оттолкнулся от стены, направляясь к двери и замер, увидев Сон Чжэ Юна, стоящего у выхода из отдела убийств, сверлящего одного из других детективов жестким взглядом. Дэнфорд, — кажется, так его звали, — мужчина с тяжелой бульдожьей челюстью, из-за которой его шея всегда казалась слишком тонкой для его жилистого тела. Он нависал над Сон Чжэ Юном, вторгаясь в его пространство и выпятив грудь; отсюда Малкольм не мог разобрать, что он говорит, но по вызывающему хмурому взгляду на его лице было ясно, что ему не хватает ума понять: неподвижность Сон Чжэ Юна — это примерно две секунды до чистейшего, неприкрытого убийства. Его напарник замер, как кобра, готовая к броску.

— Черт, — прорычал он, проталкиваясь в дверь. — Это выглядит как неприятности.

Голос Анджули донесся следом:

— Я нужна...

— Я разберусь, — бросил Малкольм, уже пробираясь через комнату. В животе была тяжесть, как от чугуна. Черт. Черт, блядь, твою мать, нахуй все это. Он беспокоился о чем-то подобном, но на прошлой неделе в участке было относительно тихо, несмотря на ту настороженную, но враждебную тишину, которая витала постоянно.

Теперь же...

Если он сейчас ничего не сделает, есть все шансы, что тишина перерастет в насилие.

И если кто-то попытается причинить вред Сон Чжэ Юну, то Малкольм не был до конца уверен, что может доверять себе. Что не сделает чего-то, о чем пожалеет.

Еще два шага.

Еще два шага — и Сон Чжэ Юн вышел бы из комнаты, в коридор, направляясь в раздевалку, чтобы принять душ, переодеться в одежду из сумки, висящей на бедре, и провести свой день с мертвыми телами, которые он находил куда предпочтительнее общества живых.

Сон Чжэ Юн направился к двери, прочь от Малкольма, от его бесячей беспечности, от всех напоминаний. Он не хотел вспоминать, как застал Малкольма беззаботно голым и переплетенным с его не менее голой бывшей женой. И тут один из детективов, сверливший его взглядом всю неделю, вышел в дверь не глядя и врезался прямо в грудь Сон Чжэ Юна. 

Сон Чжэ Юн узнавал лицо, но не имя. Он знал, что тот детектив-сержант, — иногда он видел значок. Но в остальном это был безликий и неважный человек, о котором не стоило беспокоиться, пока он не был вовлечен в его дело и не мешал ему. И он бы целенаправленно обошел его, если бы мужчина не остановился как вкопанный, глядя на Сон Чжэ Юна снизу вверх. Его глаза блеснули, когда он окинул его взглядом, превратившимся в усмешку.

— Ты нарываешься, Юн? — потребовал он, склонив голову набок и приподнимаясь на носки, будто пытаясь сравняться с Сон Чжэ Юном ростом, его рот растянулся в вызывающей ухмылке.

— А ты? — тихо парировал Сон Чжэ Юн, не отводя взгляда.

— Побежишь жаловаться мамочке, если начну? — Эта ухмылка превратилась в безобразный, презрительный смех. Насилие буквально окутывало этого человека, как аура. — А? На кого из нас ты настучишь следующим?

Он почти чувствовал, как каждый мужчина и женщина в комнате подались вперед, чтобы услышать ответ. Тишина нарастала долгими мгновениями, пока он просто смотрел на этого жалкого, показушного мудака перед собой. В том настроении, в котором был Сон Чжэ Юн, он почти надеялся, что этот бесполезный тип, который только тратит его время и занимает место, начнет что-то. 

Сон Чжэ Юн был бы более чем рад это закончить.

Он сдерживал себя тончайшей нитью, заставляя помнить о своем хладнокровии. О своем спокойствии. О своем контроле.

— Чтобы сообщить информацию о вас, мне нужно было бы знать ваше имя, — ровно сказал он. — А мне не настолько интересно, чтобы узнавать его. — Он шагнул вперед ровно настолько, чтобы их груди соприкоснулись — это было максимально близко к вызову. Он не начнет этого, но... — Подвиньтесь, — отрезал он.

Мужчина не сдвинулся.

Он только придвинулся ближе — пародия на интимность, — его широкая челюсть выдвинулась вперед на тонкой шее. 

— Это приказ? — спросил он смертельно тихо, и Сон Чжэ Юн ответил так же тихо. Его пальцы предвкушающе сжались в кулаки.

— Хотите, чтобы я сделал его таковым?

— Эй. Эй, — вклинился Малкольм, задыхаясь, и втиснул свое тело между ними, оттеснив и Сон Чжэ Юна, и другого мужчину назад одной лишь силой своей массы. Пакет с костюмом, висящий у него за спиной, практически впечатался в лицо детектива. Сон Чжэ Юн отступил на шаг, сверкнув на Малкольма раздраженным взглядом, в то время как мужчина закашлялся и выругался. Малкольм не ответил ему, только посмотрел на Сон Чжэ Юна снизу вверх: потемневшие глаза умоляли, брови сошлись.

— Пошли. У нас есть работа.

Он легонько коснулся руки Сон Чжэ Юна — безмолвная просьба следовать за ним. Малкольм повернулся к двери, всё время держа тело между Сон Чжэ Юном и тем мужчиной. Вздохнув, Сон Чжэ Юн шагнул за ним.

Но он смотрел в глаза мужчине, пока не прошел мимо него, отмечая невысказанное обещание в его недовольном взгляде.

И только когда они оказались снаружи, в коридоре, и дверь захлопнулась, давая ему и Малкольму немного уединения, он заговорил.

— Мне не нужна была твоя помощь.

— Не нужна? — Малкольм развернулся к нему, разводя руками. — Какого хрена с тобой сегодня такое? Ты собираешься драться со всеми?

Сон Чжэ Юн сжал челюсть и прислонился к стене, скрестив руки на груди и уставившись на окно в дальнем конце коридора.

— ...нет.

— Слушай, — сказал Малкольм. — То, что ты сделал со своим бывшим напарником... — Он замолчал с раздраженным звуком; краем глаза Сон Чжэ Юн видел, как Малкольм вытащил волосы из резинки, будто связанные волосы связали и его язык, и слова высыпались вместе с каскадом спутанных, каштаново-серебристых прядей. — Это было правильное решение. Но друзей тебе это не прибавит. Половина копов от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса теперь знают, кто ты, и держу пари, никто тебя особо не жалует. Это менталитет культа.

— Которому ты следуешь?

— Нет. — Малкольм звучал уязвленно. — Ты знаешь меня лучше. Я на твоей стороне, Сон Чжэ Юн. Точка. Я прикрою твою спину. Но... — Он тяжело вздохнул. — Нас двое против девяноста процентов участка. Я просто говорю... иногда тебе придется уходить.

Сон Чжэ Юн сжал губы.

— Почему я должен?

— Потому что я знаю, чем закончится выбор уволить тебя или уволить почти каждого копа в участке, когда дело дойдет до политики. — Глубокий, хрипловато-рычащий голос смягчился, теплый от этого нежеланного оттенка знания, близости. — И я не хочу видеть, как ты уходишь.

Повернув голову, чтобы посмотреть на Малкольма в упор, Сон Чжэ Юн выпалил:

— Это говорит мудрость возраста или трусость?

Но вместо того чтобы ответить на его гнев собственным гневом... Малкольм просто посмотрел на него. Тихий, почти отчаявшийся. Сине-стальные глаза были ясны и полны боли. Будто он понимал гнев Сон Чжэ Юна, его разочарование...

И он позволял Сон Чжэ Юну использовать себя как грушу для битья, пока Сон Чжэ Юн не успокоится достаточно, чтобы принять, насколько все это хреново.

Старый волк, вероятно, был прав.

— Понимаешь, если хочешь изменить что-то изнутри, для начала нужно оказаться внутри, — тихо сказал Малкольм. — Для решительных действий есть свое время. Сейчас не оно, хотя, черт возьми, я понимаю это желание. В некоторые дни я сам не знаю, как могу жить с собой на этой работе, зная, что я часть... — Он резко махнул рукой. — Всего, что с этим не так. Но если ты собираешься выбирать свои битвы... не выбирай эту, пока рано. Ты сделал хорошее дело. Возможно, другие не видят этого сейчас, но увидят. Просто время еще не пришло.

Сон Чжэ Юн молчал. Он не мог согласиться, не тогда, когда гнев все еще горел под его кожей, угрожая прорвать ледяную скорлупу, которую он выстроил вокруг себя. Но он не мог заставить себя снова огрызаться на Малкольма, когда, если быть честным с самим собой, лишь малая часть его гнева была направлена на старого волка. На упрямого, несговорчивого, бесящего, совершенно бестолкового старого волка, который целовал его так, будто хотел узнать его, и переплетал их пальцы, и говорил «Сон Чжэ Юн, пожалуйста», а затем имел наглость нависать над Сон Чжэ Юном со своим телом — горячим, нуждающимся, твердым от желания — после того, как Сон Чжэ Юн застал его сегодня утром.

Он пошевелил челюстью из стороны в сторону, затем оттолкнулся от стены.

— Пока, — только и сказал он, отворачиваясь — и замер, когда одна мощная рука метнулась вперед, преграждая ему путь, шершавая ладонь уперлась в стену у его плеча, а от жесткого напряжения вены и тугие мышцы выступили на предплечье, исчерченном темными извивами густых волос.

Сон Чжэ Юн откинулся на стену, наполовину запертый этой рукой, телом Малкольма, его жаром — но еще больше острым, ноющим вопросом в этих глазах-призраках, смотрящих на него с чем-то, близким к отчаянию.

— Серьезно, что с тобой в последнее время? — тихо спросил Малкольм. — Ты как динамит, готовый взорваться. Хочешь вырваться из собственной кожи и спалить всё дотла вместе с собой.

Остановись. Остановись... перестань меня видеть. Перестань узнавать меня.

Ты не можешь.

Я не могу позволить никому знать меня так близко. Никогда больше.

Сон Чжэ Юн уставился в пустоту, глядя куда-то мимо Малкольма. 

— Так оно и есть?

— Что случилось в Лос-Анджелесе? Что изменилось?

— С чего ты взял, что что-то изменилось?

— Господи боже, — сдавленно выдохнул Малкольм и уронил пакет с костюмом на пол.

Затем наклонился, прижавшись лбом к его груди, а другую руку поднял, уперев в стену у него над головой, полностью окутывая его всем, чем был Малкольм. И трудно было не заметить, когда Малкольм был таким теплым рядом с ним: его вес давил, его дикие каштаново-серебристые волосы рассыпались, скрывая лицо, оставляя лишь язык его грубого, рельефного тела говорить за него...

Малкольм дрожал.

Совершенно растерянный, чувствуя, как сердце странно кружится и мечется, словно лист в потоке, вышедшем из-под контроля, Сон Чжэ Юн замер, глядя на Малкольма сверху вниз, разрываясь между желанием оттолкнуть его и притянуть ближе, чтобы... чтобы... 

Что?

Как кто-то вроде Сон Чжэ Юна мог предложить утешение от той боли, что терзала Малкольма в этот момент?

— Малкольм...? — прошептал он.

Малкольм ничего не сказал — только его неровные, сбивчивые вздохи раздавались между ними, и каждый из них вонзался ножом между ребер Сон Чжэ Юна, хотя тот не понимал, почему так происходит. Но затем рука Малкольма напряглась, мышцы вздулись от тяжести его собственного веса, когда он оттолкнулся, уставившись в пространство между ними.

— Ничего. Это ничего, — глухо сказал он. — Наверное, я слишком привык к... — Он замолчал, затем отступил назад. Руки опустились. Подняв голову, он окинул Сон Чжэ Юна странным, выискивающим взглядом, затем улыбнулся быстрой, болезненной улыбкой. — Неважно. Пошли. Не будем заставлять нашего мертвого друга ждать.

И пока Сон Чжэ Юн смотрел, его язык прилип к нёбу, а кровь замедлилась до болезненного, тяжелого свинца в венах...

Малкольм наклонился, поднял с пола пакет с костюмом и ушел, оставив Сон Чжэ Юна застывшим на месте. Что это было?

И что он должен был с этим делать?

К тому времени, как Малкольм зашел в почти пустую раздевалку участка и разделся, чтобы скользнуть в одну из кафельных душевых кабин с занавесками, выстроившихся в ряд вдоль задней стены, он почти успокоил бег своего сердца.

И всё началось заново, когда он услышал слабое металлическое шуршание колец занавески по штанге в соседней кабине, шепот и шум льющейся воды. Он понял: Сон Чжэ Юн догнал его и стоял по другую сторону стены. Такой же голый, как и Малкольм. Обнаженная плоть, которая не скрывала ничего и всё сразу. Ведь каждый их разговор проходил через осторожные уклонения, завуалированные полуправды и оборонительное пренебрежение. 

Обнаженный и при этом настолько закрытый, и в тот момент, когда он прижался к Сон Чжэ Юну...

Он почти сломался.

Как он успел так глубоко увязнуть?

Как это подкралось к нему, пока не превратилось из тихого, нежеланного влечения в боль, засевшую под кожей, разъедающую его день за днем?

Он уперся руками в стену душа и наклонился, закрыв глаза, позволяя воде литься на голову, на спину, омывая его жаром. Пока он сосредотачивался на звуках струй, бьющих о кафель, он мог игнорировать слабые намеки на движение с другой стороны. Мог стараться не думать, слушает ли его Сон Чжэ Юн. Думает ли он о нем вообще. Есть ли для него место в мыслях Сон Чжэ Юна, в его сердце, в его... вообще.

Почему.

Почему он подвергает себя этому?

Почему Габи подвергает себя этому, когда...

Он... не хотел верить, что его бывшая жена все еще испытывает к нему такие чувства.Он никогда бы так небрежно не ввязался в отношения «друзья с привилегиями», если бы думал, что она так к нему относится, — не тогда, когда сама мысль о том, чтобы ранить ее таким образом, раздирала его так же глубоко, как и оборонительное безразличие Сон Чжэ Юна. Но он понимал ее, думал он.

Он понимал ее слишком хорошо.

И он не сдвинулся с места, пока не услышал, как в соседней кабине выключилась вода, а затем — слабый звук босых влажных ступней по кафелю, который постепенно затихал вдали. Ему лучше не видеть сейчас Сон Чжэ Юна; не раньше, чем за ними будет броня одежды и расстояния, чтобы спрятаться и вернуть каждого на свое место.

Ему нужно было работать с Сон Чжэ Юном. Нужно было сосредоточиться на деле.

И если он собирался это сделать, он не мог стоять перед ним, голый, как младенец, с сердцем, таким же уязвимым и обнаженным, как каждый дюйм его кожи.

* Мудак(исп)