{3} Наука в Обществе

Независимо от критики Малатесты в адрес приравнивания категорий науки и доктрины/идеологии, он не считает, что от науки следует отказаться, или даже что она не обладает потенциалом: «мы знаем, как наука прекрасна, велика, мощна и полезна; мы знаем, в какой мере она служит освобождению мысли и триумфу человека в борьбе против враждебных сил природы». Он подчеркивает, что хотел бы, «чтобы мы сами и все наши товарищи имели возможность составить синтетическое представление о науке и углубить его, по крайней мере, в одной из её бесчисленных ветвей». Научное развитие, таким образом, обладало бы потенциалом, и поэтому ему следовало бы уделять должное внимание. Однако эта защита потенциала науки не означает для автора поддержку сциентизма или даже понимание того, что для того, чтобы быть анархистом, человеку необходимы большие научные знания: «конечно, не нужно быть доктором наук, чтобы быть хорошим и полезным анархистом».

Малатестианская концепция науки в определенной степени связана с парадигмой естественных наук; наука, утверждает Малатеста, имеет своей целью «изучать природу, открывать факт и "законы", которые ею управляют, то есть условия, при которых факт обязательно происходит и воспроизводится». Для него «наука полностью сформирована, когда она может предсказать, что произойдет; если предсказание не сбывается, это означает, что была ошибка, и остается только перейти к более широкому и глубокому исследованию». Одним из сущностных черт науки является, вследствие этого, её способность к предсказанию с определенным уровнем точности и эмпирической проверки того, что было предсказано. «Случайность, произвол, каприз — это понятия, чуждые науке, которая исследует то, что фатально, то, что не может быть иначе, то, что необходимо».

Однако в малатестианской концепции эта парадигма, которая в определенной мере служит для исследования физико-химических явлений — вопреки тому, что утверждали механицисты его эпохи, — не охватывает полностью социальные явления. Поэтому было бы необходимо установить различия между этой научной парадигмой естественных наук и парадигмой социальных наук¹⁵.

Существует фундаментальный элемент, который лежит в основе дифференциации между естественными науками и социальными науками: человеческое действие (или агентность). Тот факт, что мужчины и женщины обладают собственной волей и определенной свободой в своем поведении — «способностью желать», по выражению Малатесты, — усложняет анализ явлений в социальной сфере. По этой причине нельзя было бы приравнивать природные явления — как, например, приводимое самим автором появление цветка — к развитию человеческой истории.

Для Малатесты то, что характеризует парадигму социальных наук, — это их постоянная временность [предварительный характер]. Если даже естественные науки не являются непогрешимыми, не обладают способностью объяснять всё, и если сами ученые-естественники должны знать, что открытые «истины» не могут приниматься во внимание без должного сомнения, то в социальных науках эти аспекты очевидны еще в большей степени.

Автор подчеркивает, что «сомнение должно быть ментальной позицией тех, кто стремится все ближе подойти к истине или, по крайней мере, к той части истины, которую возможно достичь». Такая открытость к пониманию реальности была бы фундаментальной, поскольку, в частности, в социальных науках абсолютные истины с предсказательной достоверностью практически отсутствуют. Малатеста утверждает, что «в науке теории [всегда] гипотетичны и временны», а «доказательства — это нечто относительное»; наука довольствуется тем, что «с трудом приближается [к абсолютной истине], открывая частичные истины, которые [считаются] всегда временными и подлежащими пересмотру».

Подчеркивая эту «часть истины, которую возможно достичь», Малатеста признает, что сложность жизни, социальной реальности, намного превосходит способности тех, кто хочет её понять¹⁶. Таким образом, существует фундаментальное различие между природой и мышлением¹⁷; анализируя реальность, человек никогда не имеет условий для того, чтобы постичь её во всей её тотальности, и поэтому знание всегда является частичным, фрагментарным.

Поэтому признание временного характера методов и теорий, осознание пределов науки, принятие критической позиции сомнения и постоянной открытости были бы фундаментальными для получения более адекватного знания о реальности. Речь идет, для Малатесты, о защите этого «желания знать», которое «оставляет открытым [...] безграничное поле исследований и открытий». Те, кто стремится понять реальность, должны, следовательно, использовать «рабочие гипотезы, то есть [формулирование] предположений, которые служат руководством и стимулом для исследований»; если они оказываются неверными, эти гипотезы и предположения должны быть сформулированы заново с целью расширения знания.

Следовательно, именно методы анализа и социальные теории должны адаптироваться к реальности, а не наоборот. Они должны использоваться в той мере, в какой они помогают понять эту реальность, и, если они оказываются неэффективными, их следует совершенствовать и/или заменять. Таким образом, необходимо стремиться к антидогматической позиции перед лицом фактов и к теоретико-методологическому инструментарию, который не путают с доктриной/идеологией и который может быть использован, усовершенствован или заменен в меру его объяснительной способности.

Именно по этой причине Малатеста считает, что не существует анархистской науки, единого набора методов анализа и социальных теорий, который мог бы быть возведен в статус доктринального/идеологического принципа, поскольку, если этот набор окажется неэффективным, он должен быть усовершенствован или заменен, без того чтобы это влекло за собой отказ от анархистских принципов: «я протестую против квалификации меня как догматика, потому что, хотя я тверд и решителен в том, чего хочу, я всегда сомневаюсь в том, что знаю и думаю». Речь идет об уверенности в отношении анархистских принципов и о неуверенности, постоянном сомнении, относящемся к теоретико-методологической области.

Кроме того, наука представляет собой инструмент власти; для Малатесты, «наука удовлетворяет определенные интеллектуальные потребности и является в то же время очень эффективным инструментом власти». Господствующая и иерархическая структура общества рассчитывает в культурной/идеологической сфере на этот мощный инструмент власти, который может быть использован для угнетения; не знать означает, что принимается знание других, и, в случае если они связаны с интересами господствующих классов, как это часто бывает, это означает принятие их прочтения мира.

Наука, таким образом, находится среди инструментов, которые укрепляют эту структуру господства в обществе; нельзя стремиться с освободительной перспективы к тому, чтобы она управляла миром. Малатеста подчеркивает в этой связи, что наука не может иметь своей миссией «регулировать поведение людей»; автор, следовательно, выступает против предложений сен-симонистского типа, указывавших на необходимость того, чтобы общество управлялось учеными.

Так же, как экономика и политика, в будущем обществе наука тоже должна быть обобществлена. «В нашей программе написано не только хлеб для всех, но и наука для всех». Обобществление науки, являющееся частью анархистской программы, важно, поскольку специализированное производство научных знаний в большинстве случаев связано с интересами господствуюдих классов; само производство знания, отделенное от общества в целом и от трудящихся в частности, укрепляет различия между социальными классами. Согласно малатестианскому представлению, трудящиеся должны иметь условия для того, чтобы сами, положив конец разделению между физическим и умственным трудом, посвятить себя научному производству и развивать его в свою пользу.

Эта обобществление, однако, не вытекало бы автоматически из экономического или политического обобществления; как указывает Малатеста, наука должна быть завоевана. То есть, если в экономической и политической сферах трудящиеся должны взять средства производства, управления и контроля, то в научной сфере они должны экспроприировать науку и обобществить её среди всех. Наука, как будет обсуждаться далее, составляет часть культурной/идеологической сферы и, как таковая, не только испытывает на себе воздействие экономической и политической/правовой/военной сфер, но и имеет условия для влияния на них. Научное знание, таким образом, представляет собой инструмент власти и имеет значение в экономических и политических процессах; поэтому оно также должно через процесс трансформации быть обобществлено.

Наконец, хотя наука и не является нейтральной, она может использоваться для различных целей. Малатеста утверждает, что «наука — это оружие, которое может служить добру или злу, но сама она совершенно не знает идеи добра и зла» и «служит безразлично [...] как для освобождения, так и для угнетения». Здесь снова становится очевидной необходимость понимания различия категорий науки и доктрины/идеологии; хорошо разработанный научный труд, даже если в момент его создания он имеет конкретную цель — которой, как правило, обладает любой научный труд, — может использоваться различными путями и с различными целями¹⁸. Это объяснило бы тот факт, что такие сочинения, как работы Жоржа Сореля, были присвоены как крайними левыми, так и крайними правыми; были присвоены теоретико-научные элементы и включены в рамки отличной доктрины/идеологии. Это объяснило бы также, как сочинения консерваторов, таких как генерал Клаузевиц, были присвоены левыми для теоретизирования о революционной стратегии.

Однако следует указать, что научные труды не служат любой цели; сомнение и открытость к методам и теориям имеют предел. Прочтение реальности (наука), которое считает, например, что в обществе нет социальных классов, может поставить под сомнение социалистические принципы (доктрину/идеологию), такие как классизм, классовость. То же самое можно было бы сказать по поводу использования, например, структурного функционализма в качестве научной основы для социального анализа. Поскольку общество рассматривается как организм без значительных возможностей изменений и трансформаций, под сомнение ставились бы базовые принципы любого левого течения. В этих случаях имело бы место влияние научной сферы на доктринальную/идеологическую сферу, затрагивающее элементы её фундаментального ядра и демонстрирующее, что методы анализа и социальные теории не являются нейтральными. Можно сказать, что сомнение и открытость по отношению к научной сфере с доктринальной/идеологической перспективы имеют своим пределом принципы этой доктрины/идеологии; в случае анархизма теоретико-методологический инструментарий, используемый для понимания реальности, имеет своим пределом анархистские принципы. В конечном счете указывается на необходимость теоретико-научной открытости в той мере, в какой она может быть совмещена с доктринальными/идеологическими предпосылками.

Наука в целом и социальные науки в частности

Ниже кратко обобщаются концепции Малатесты касательно науки в обществе.

Утверждение различия между научной и доктринальной/идеологической сферами не означает минимизацию роли науки, которая обладает потенциалом для освоения. Наука в целом позволяет понять природу, включая в неё человечество, посредством открытия законов, которые ею управляют и которые позволяют объяснить возникновение и воспроизводство различных явлений. Она демонстрирует свое развитие по мере своей прогностической способности. Социальные науки, в частности, парадигмально отличаются от естественных наук; человеческое действие, присутствующее в первых, влечет за собой особый характер, который отличает их от вторых. Социальные науки включают в себя временность [предварительность] и неопределенность; знание всегда частично, фрагментарно, а прогностические достоверности отсутствуют. При исследовании этой области позиция исследователей должна заключаться в постоянном сомнении и открытости, позволяя приблизиться к той части истины, которую можно найти.

Таким образом, социальные науки не могут считаться догмами или даже идеолого-доктринальными принципами; сторонники определенной доктрины/идеологии, такие как анархисты, должны иметь условия для совершенствования методов и теорий без того, чтобы это влекло за собой отказ от их политических позиций. Речь идет о принятии позиции идеолого-доктринальной уверенности и теоретико-методологического сомнения. Тот факт, что наука не является нейтральной и обладает методами и теориями, которые более или менее адекватно соотносятся с различными доктринами/идеологиями, требует, чтобы даже при этом антидогматизме по отношению к научной сфере методы и теории совмещались с идеолого-доктринальными позициями. Из-за задействованных властных отношений ученые не должны управлять обществом; научная сфера в будущем обществе должна быть обобществлена посредством процесса, который требует прямого вмешательства человеческого действия, поскольку она не вытекает автоматически из экономического и/или политического обобществления.

Сноски:

¹⁵ Тем не менее, в оцененных текстах остается не совсем ясным, считает ли Малатеста, что эти различия существенны для оцениваемой области (естественной или социальной), исключая, таким образом, какую-либо возможность того, чтобы социальные науки брали за модель естественные науки, главным образом из-за переменной человеческого действия; или же, напротив, как утверждали другие мыслители, социальные науки имели бы эти различия по причине своей незрелости и могли бы благодаря развитию достичь прогностического уровня естественных наук. Факт заключается в том, что на тот момент Малатеста утверждает необходимость разграничения двух парадигм.

¹⁶ Позиция, которая приближается к той, что ранее отстаивал Бакунин (2000b, p. 61), утверждавший в 1871 году, что «наука охватывает мысль о реальности, а не саму реальность; мысль о жизни, а не жизнь».

¹⁷ Нельзя, согласно Малатесте (2007, p. 42), «смешивать науку с моралью, с силой в механическом смысле слова, которая является определяемой и измеримой сущностью, с моральными силами, природу с мышлением, естественный закон с волей». (курсив добавлен в оригинале)

¹⁸ В качестве примера этого можно использовать марксистские труды. Маркс в «Капитале» (1985) выстраивает весьма убедительное объяснение динамики капитала в обществах развитого капитализма; речь идет о научном труде, который основывается на теоретико-исторической перспективе и объясняет функционирование определенной реальности. Разумеется, доктринальная/идеологическая перспектива марксистского труда заключалась в освобождении трудящихся посредством процесса трансформации, который установил бы социализм; таково было основание для разработки этой его работы, её конечная цель, присутствующая во всех научных трудах, которые, следовательно, не являются нейтральными. Однако этот научный труд, пусть даже он и был создан в лагере социалистических левых и имел определенные намерения, не обязательно функционирует на службе этих намерений. Оценочное суждение о том, что Маркс описывает и объясняет — например, эксплуатация труда посредством извлечения прибавочной стоимости, — то есть является ли то, что содержится в «Капитале», «хорошим» или «плохим», «правильным» или «неправильным», «справедливым или несправедливым», представляет собой ценностное суждение, выносимое читателями со значительной независимостью от ценностных позиций Маркса. Из научного объяснения Маркса могут вытекать различные позиции. Социалисты, как они в общем и делали, интерпретируют это так, будто то, что объясняет Маркс, доказывает, что капитализм является чем-то плохим, неправильным и несправедливым для трудящихся, которые по этой причине должны вкладывать силы в процесс трансформации капитализма. Тем не менее, консервативные читатели могли бы рассмотреть все объяснения Маркса и согласиться с тем, что общества промышленного капитализма действительно таковы, но считать по ряду причин — качества (mérito) за собственные усилия, естественные различия в способностях или интеллекте, божественный дар и т. д., — что это хорошо, правильно и справедливо для общества. То есть тот факт, что теоретико-научный труд адекватно объясняет определенную реальность, не означает в обязательном порядке, что из его изучения непременно вытекают доктринальные/идеологические позиции, аналогичные позициям того, кто его создал. Доктрина/идеология не вытекает автоматически из науки.